Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

(no subject)

Илья Сельвинский

Кредо

Я хочу быть самим собой.
Если нос у меня – картофель,
С какой же стати гнусить как гобой
И корчить римский профиль?
Я молод. Так. Ну и что ж?
К философии я не падок.
Зачем же мне делать вид, что нож
Торчит у меня меж лопаток?
Говорят, что это придёт,
А не придёт – не надо.
Не глупо ли, правда, принимать йод,
Если хочется шоколада?
Я молод и жаден как волк,
В моём теле ни грамма жиру.
В женской ласке, как в водах Волг,
Я всего себя растранжирю.
Мне себя не стыдно ничуть,
Я хочу быть самим собою:
Звонами детскости бьёт моя грудь,
И я дам ему ширь – бою.
Нет, не Байрон я, не иной,
Никакой и никак не избранник;
Никогда ничему я не был виной,
Ни в каких не изранен бранях;
Не сосёт меня ни змея,
Ни тоска, ни другая живность –
И пускай говорят: «Наивность».
Хоть наивность – зато моя.
<1918>


Ирина Сидоренко

От третьего к четвёртому Риму

1. Небесный порт св. Петра

Звенит морозная заря.
В Первопрестольной чтят с утра
Святого Петра!

Едина Русь вокруг Москвы –
Князья, смирив свои главы,
Победно светлы.

И чудотворец, святый Пётр,
Град утверждает, чист и твёрд,
Небесный порт!
2001

2. Парадигма

Первый Рим – это Рим.
Второй Рим – Царьград.
Третий Рим – Москва, Мокошь Руси.
Четвёртому не бывать!
2003

3. Свержение парадигмы

А Пётр чихать хотел на эти «бредни». –
Решил он строить здесь Четвёртый Рим.
«Святые мощи где?» – запросят ведьмы. –
Да полстраны в костях лежит под ним…
2003

Мои поэты

ТРЯХНЕМ СТАРИНОЙ

Свои филологические забавы я начинала с Лермонтова, но довольно скоро его оставила. И, наверное, напрасно - сейчас я, может быть, знала бы, обнаружил ли кто-нибудь из лермонтоведов связь (подражание, влияние, источник...) между фрагментом из "Песни о купце Калашникове" (ненавидимым всеми школьниками и тем не менее прекрасным) и началом "Песни старого Русского солдата на разбитие Французов" Калайдовича. И не изобретала бы я тут, по обыкновению, очередное двухколесное средство передвижения. Для сравнения - упомянутые тексты; для любопытствующих - справка о Калайдовиче.
Collapse )

Иных уж нет

ЛЕОПАРДЫЧ

Году этак в 83-м журнал "Литературное обозрение" заказал мне годовой обзор рецензий, опубликованных в толстых журналах. Дело было муторное и трудоемкое, но и заплатить должны были неплохо, я и взялась. Добросовестно прочла с полтысячи рецензий - от "Нового мира" до "Нашего современника"; хорошего было, как обычно, мало, а то, что было, я в обзоре отметила. Обзор напечатали, гонорар заплатили, а через некоторое время я получила письмо, подписанное одним из тех, кого я доброжелательно упомянула в обзоре, - Юрием Болдыревым. Клянусь, там было четыре слова - "вдумчивая ирония Юрия Болдырева". Но, видно, так редко обращали на него внимание, что и этого хватило. Мы стали переписываться; поначалу я поименовала его Юрием Александровичем, он поправил - "Леонардович я"; потом общие друзья переименовали его в Леопардовича. Это ему странным образом подошло, несмотря на неприметную внешность. Вскоре выпал случай познакомиться. Приятель мой, в ту пору работавший консультантом в СП, посоветовал мне подать документы в Союз, а сам организовал предварительное обсуждение моих писаний на секции критики (один знакомец съязвил: как это ты протырилась в писатели? - да по знакомству, как же еще). Он же предложил пригласить на обсуждение тех, кого я считаю нужным. Я назвала Болдырева. И вот прихожу в ЦДЛ и в указанной комнате застаю человека, сидящего на корточках у стены и курящего что-то дешевое. Он встал мне навстречу: невысокий, очень сутулый, с искривленной лопаткой и вздернутым плечом; рано постаревшее, в морщинах, пожалуй что некрасивое, но привлекательное лицо, очень живые, умные, большие глаза - такие, что очень скоро перестаешь замечать все остальное. Улыбка - безо всякого ехидства и подвоха. Это и был Болдырев, и с этого дня и до часа его безвременной смерти в 1993 году мы крепко дружили. Он, как и я, был критиком, писал много и хорошо - об эстонских писателях, в частности, о Терпигореве, Борщаговском, Анатолии Макарове. В момент нашей встречи он вплотную занимался разбором архива Бориса Слуцкого, из которого извлек полторы тысячи неизданных стихотворений, и пропагандой его поэзии. Борис Абрамович был еще жив, но в тяжелейшей душевной депрессии, и все возможные дела перепоручил Болдыреву. Оценить масштаб болдыревской работы нужно - он оставил почти все свои дела и издавал новонайденные стихи Слуцкого как и где только мог. А между тем именно в это время он начал писать - и как удачно! - историческую публицистику, и это с его легкой руки появилось в нашей современной прессе выражение "русский век" (эксплуатируемое теперь всеми, кому не лень, и, конечно, без ссылки на источник). Он готовил книгу своих статей - и не успел. Помню первый беглый разговор: Ходасевича - любите? а Кушнера? а Слуцкого? все в порядке! Мы виделись каждый раз, когда я приезжала в Москву, я бывала у него в гостях - сначала на Соколе, в квартире, оставленной ему Слуцким, потом в Красногорске. Эта новехонькая жилплощадь странным образом сразу стала похожа на ту, "соколиную" квартиру, в которой, похоже, кроме книг, не было ничего. Юрий Леонардович был родом из Саратова, кончил тамошний университет (то ли по историческому, то ли по филологическому факультету - а скорей всего - историко-филологическому, какие тогда бывали во многих провинциальных вузах). Там ему довелось увидеть Оксмана - и запомнить его выложенные на кафедру чудовищно опухшие (после лагеря) руки. Потом он был директором букинистического магазина, который превратил в клуб саратовской интеллигенции. Это ему даром не прошло - сняли и выгнали, сначала с работы, потом из города. Дальше был Переславль-Залесский; как Юрий Леонардович очутился в Москве, не спрашивала. Он работал много, его заметили, а чего это ему стоило, знал, конечно, он один. Веселый, мудрый, полный идей человек, знакомый со всей литературной Москвой, превосходный собеседник... Когда я окончательно осела у себя в Чебоксарах из-за болезни и инвалидности, он примчался туда; эти три дня были прекрасны. А через полгода он умер, и я не успела ответить на его последнее письмо.

ПАМЯТИ ДРУГА
Ю.Л.Болдыреву
И десяти-то лет не прожила
Та дружба ясная...
Встречались мы нечасто,
Ты мне писал и сеял мысли щедро,
А я и отвечала не всегда.
Все думала: не стоит торопиться,
Вот накоплю известий, шуток, справок,
Тогда и напишу письмо побольше -
Ведь ты почти бессмертным мне казался.
Когда меня насмешливый недуг
Лишил почти всего, то ты примчался
И тешил нескончаемой беседой
(А я напитка слаще и не знаю)
Тоскующую душу, ум иссохший.
Мы говорили о судьбе России,
И ты горел неложною любовью,
И трезвый пламень твой
Питал надежду,
И веры освещал спокойным светом
И согревал премудрости теплом.
Я много дней уже не вижу неба
Ночного над своею головой,
Но ты затеплил дивные созвездья,
И мы с тобою об руку вошли
Под купол храма, чтобы помолиться
За упокой души друзей ушедших.
Незримые нас окружали стены -
Так обещал Погибший на кресте,
Сказав, что если двое или трое
Сойдутся вместе, то Он будет с ними...

Теперь я в этом храме одинока,
А вы там вместе. Вспомните меня.
1993