Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

(no subject)

Я приснюсь тебе черной овцою
На нетвердых, сухих ногах,
Подойду, заблею, завою:
«Сладко ль ужинал, падишах?
Ты Вселенную держишь, как бусу,
Светлой волей Аллаха храним…
И пришелся ль сынок мой по вкусу
И тебе и деткам твоим?»

(no subject)

ЖОНГЛЕР БОГОМАТЕРИ

Памяти Григория Горина
Я расскажу вам старинную быль,
По крайности, попытаюсь.
Жил в Париже веселый жонглер
Веков этак шесть назад.

Потертый коврик под мышкой носил,
Колпак с бубенцом - на затылке.
На площадях веселил горожан,
Пел он и кувыркался.

Они ему швыряли гроши -
На хлеб и вино хватало.
А в храме он никогда не бывал,
Свечки там не поставил.

Кюре при виде его плевал,
Аббат грозил отлученьем...
Однажды, измучен трудом и жарой,
Забрел он, ища прохлады,

В огромный собор, где мраморный пол
Ступни холодил босые.
А с заалтарной стены на него
Смотрела с улыбкой Дева.

Он что-то слышал про эту Мать
И грусть заметил в улыбке.
Ее захотел он развеселить
И, коврик свой расстеливши,

Ей показал свое мастерство -
Прыжки, кульбиты, чечетку...
В дальнем углу молился мясник,
Его возмутило глумленье,

И вот он стражу зовет и кричит:
- Богохульство! Ересь! Кощунство!
И стража, бряцая оружием, в храм
Несется - схватить жонглера,

Связать, заковать, отвести в тюрьму!
По нем инквизиция плачет!
Но видят все, застывши в дверях:
Дева сошла с картины

И пот со лба жонглера платком
Отерла рукою нежной
И воротилась в раму назад,
Крестом его осеняя.

С тех пор не стал богаче бедняк,
Все так же плясал он и прыгал,
И только снимал свой дурацкий колпак,
Когда проходить случалось

Ему мимо церкви -- той ли, другой...
О чуде память осталась:
Жонглер Богоматери - так народ
Прозвал шута и бродягу.
...................................

Так что скачите и пойте, певцы,
До пота, седьмого пота.
Авось улыбнется грустящая Мать
И вас от беды укроет.
22.6.99

Маленькая антология

Владимир Косарев

Здравствуй, Станций! Альп ледяные кручи
Дышат вновь, и вновь синий-синий иней,
Как поется, лег на дверные ручки,
На скамью в саду, на изгибы пиний.
Нет, и зимний день не кромешен, даром
Что, июньский зной напуская в ванну,
Забываешь под каплуна и гарум,
Каково оно во полях Сильвану:
Было, знай сажал в муравах буколик
На пастуший хер дур, да весь, однако,
Вышел – жаль его, вроде статуй голых
Не обута в злак и по темя нага.
Но опавший клен, сирый сын Помоны,
Сотню рук, чуть март, снова сунет листьям.
А вот мысль о нем – словно кол колонны:
Мысль не терпит, Спонс, об одном двух истин.
Буцефала к двум не прицепишь седлам,
Рим – один, один в нем и Цезарь, и? я
Выношу вердикт городам и селам:
Царство истин – власть, а стихов – стихия.
А раз так – верней от ушата уши
Достаются тем, чьи и ноги босы,
Ведь на каждый чих мимолетной утки
Не наздравствуешься, покуда боги
Не сошли с ума и не медь Гермеса
Емлет жмень, а плешь млеет в злате Феба.
Выдь на форум, Спонс, – чей там рёв и место
Чьё? Глаза с лихвой упирая в небо,
Видишь лик стиха: в нем одно другого
Сто?ят все слова, словно ветви клена.
Не язык ли то, из чего ab ovo –
Даже боги? Факт, и во время о?но
Некий прах витал там, где нынче атом.
Но Эрато рот – мать любых субстанций.
Так вина ей, Спонс, ей и всем пенатам!
Был бы ритм, а Рим обойдется, Станций.
22.02.06.


Видел, Спонс, на днях я, два крупнорогатых Сизифа,
Столь волооких, что грех было б мысль отбросить о Гере,
Камень воза влекли, в пыль нещадно мочась и сипло
«Му-у-у!» из глоток мыча – раз на стадий, по крайней мере.
Люд их пестовал; то начиная в у?пряжи рыться,
То вовсю поклажу сгру?дясь блюсти, в пыли мелькали
Черносливом голов три-четыре раба-сирийца
Плюс иные, светлее, – возможно, с севера галлы.
Мимо, в оба конца, – на своих двоих, на колёсах,
На копытах коней, на ослах и во многом будучи ими –
В пыль впрягались мы все, кто вожжи зажав, кто посох
В пятерню, пятерней же – каждый своей – и гонимы.
Те Сизифы-быки, если верить возчикам, камень
Кантовали в Помпеи – тут я разом А?вла триклиний
Вспомнил, Спонс, а где Авл, там и лучший в мире ликвамен, –
Но дорожная пыль затыкает собой крикливый
Хор настолько, что нет уже сил отличить от Ливий
Никакую Испанию, Африку – от Китая.
Потому и валяются всюду пути, катая
Лошадьми колёса и тьму полукруглых задниц
Разных рас и наречий всадников, реже – всадниц.
Бич ли, Спонс, воспою, коим вмазал пастырь-Юпитер
По загривкам холмов, проложив тем самым дороги,
Либо всё что угодно, но что в кулаке любитель
Шанса держит, им движим – не столько в края далеки,
Сколько просто вовне, в сладость брака пыли и пота?
О, последний легко замещаем слюной и кровью,
Но священная пыль – никогда и ничем. Потопа
Жди как раз от нее: ее хватит Риму по кровлю.
И, конечно же, злит, когда вскачь возгремят посудой
Своих панцирей квесторы, с виду – дважды Сцеволы,
И вскипает земля над тобою, мелкой паскудой,
Над простою римской овцой, в то время как овцеводы
Гордые уже где-то. Никуда не денешься – имидж!
Лишь вдогон и промолвишь – мол, к месту вровень поспеем!
Тише едешь, мой друг, – меньше пыли к солнцу поднимешь,
Но прибудешь к себе в срок, как эти быки – к Помпеям.
…Илион в колее, осаждаемый пылью, воздух
Чей – отрава богам, скоро, Спонс, мы им же оставим,
Глядя в след от бича, что теряется где-то в звёздах,
Да внимая, как ветр тихо треплет за ухо ставень.
21.02.07

Маленькая антология

Константин Батюшков

ЭЛЕГИЯ ИЗ ТИБУЛЛА
Вольный перевод

Мессала! Без меня ты мчишься по волнам
С орлами римскими к восточным берегам;
А я, в Феакии оставленный друзьями,
Их заклинаю всем, и дружбой, и богами,
Тибулла не забыть в далекой стороне!
Здесь Парка бледная конец готовит мне,
Здесь жизнь мою прервет безжалостной рукою...
Неумолимая! Нет матери со мною!
Кто будет принимать мой пепел от костра?
Кто будет без тебя, о милая сестра,
За гробом следовать в одежде погребальной
И миро изливать над урною печальной?
Нет друга моего, нет Делии со мной, -
Она и в самый час разлуки роковой
Обряды тайные и чары совершала:
В священном ужасе бессмертных вопрошала -
И жребий счастливый нам отрок вынимал.
Что пользы от того? Час гибельный настал,
И снова Делия, печальна и уныла,
Слезами полный взор невольно обратила
На дальний путь. Я сам, лишенный скорбью сил,
"Утешься", - Делии сквозь слезы говорил;
"Утешься!" - и еще с невольным трепетаньем
Печальную лобзал последним лобызаньем.
Казалось, некий бог меня остановлял:
То ворон мне беду внезапно предвещал,
То в день, отцу богов Сатурну посвященный,
Я слышал гром глухой за рощей отдаленной.
О вы, которые умеете любить,
Страшитеся любовь разлукой прогневить!
Но, Делия, к чему Изиде приношенья,
Сии в ночи глухой протяжны песнопенья
И волхвованье жриц, и меди звучный стон?
К чему, о Делия, в безбрачном ложе сон
И очищения священною водою?
Все тщетно, милая, Тибулла нет с тобою.
Богиня грозная! Спаси его от бед,
И снова Делия мастики принесет,
Украсит дивный храм весенними цветами
И с распущенными по ветру волосами,
Как дева чистая, во ткань облечена,
Воссядет на помост: и звезды, и луна,
До восхождения румяныя Авроры,
Услышат глас ее и жриц фарийских хоры.
Отдай, богиня, мне родимые поля,
Отдай знакомый шум домашнего ручья,
Отдай мне Делию: и вам дары богаты
Я в жертву принесу, о Лары и Пенаты!

Зачем мы не живем в златые времена?
Тогда беспечные народов племена
Путей среди лесов и гор не пролагали
И ралом никогда полей не раздирали;
Тогда не мчалась ель на легких парусах,
Несома ветрами в лазоревых морях,
И кормчий не дерзал по хлябям разъяренным
С сидонским багрецом и с золотом бесценным
На утлом корабле скитаться здесь и там.
Дебелый вол бродил свободно по лугам.
Топтал душистый злак и спал в тени зеленой;
Конь борзый не кропил узды кровавой пеной;
Не зрели на полях столпов и рубежей,
И кущи сельские стояли без дверей;
Мед капал из дубов янтарною слезою;
В сосуды молоко обильною струею
Лилося из сосцов питающих овец -
О мирны пастыри, в невинности сердец
Беспечно жившие среди пустынь безмолвных!
При вас, на пагубу друзей единокровных,
На наковальне млат не исковал мечей,
И ратник не гремел оружьем средь полей.
О век Юпитеров! О времена несчастны!
Война, везде война, и глад, и мор ужасный,
Повсюду рыщет смерть, на суше, на водах...
Но ты, держащий гром и молнию в руках!
Будь мирному певцу Тибуллу благосклонен,
Ни словом, ни душой я не был вероломен;
Я с трепетом богов отчизны обожал,
И если мой конец безвременный настал, -
Пусть камень обо мне прохожим возвещает:
"Тибулл, Мессалы друг, здесь с миром почивает".
Единственный мой бог и сердца властелин,
Я был твоим жрецом, Киприды милый сын!
До гроба я носил твои оковы нежны,
И ты, Амур, меня в жилища безмятежны,
В Элизий проведешь таинственной стезей,
Туда, где вечный май меж рощей и полей,
Где расцветает нард и киннамона лозы
И воздух напоен благоуханьем розы;
Там слышно пенье птиц и шум биющих вод;
Там девы юные, сплетяся в хоровод,
Мелькают меж древес, как легки привиденья;
И тот, кого постиг, в минуту упоенья,
В объятиях любви, неумолимый рок,
Тот носит на челе из свежих мирт венок.
А там, внутри земли, во пропастях ужасных
Жилище вечное преступников несчастных,
Там реки пламенны сверкают по пескам,
Мегера страшная и Тизифона там
С челом, опутанным шипящими змиями,
Бегут на дикий брег за бледными тенями.
Где скрыться? Адский пес лежит у медных врат,
Рыкает зев его... и рой теней назад!..
Богами ввержены во пропасти бездонны,
Ужасный Энкелад и Тифий преогромный
Питает жадных птиц утробою своей.
Там хищный Иксион, окованный змией,
На быстром колесе вертится бесконечно;
Там в жажде пламенной Тантал бесчеловечный
Над хладною рекой сгорает и дрожит...
Всё тщетно! вспять вода коварная бежит,
И черпают ее напрасно Данаиды,
Все жертвы вечные карающей Киприды.
Пусть там страдает тот, кто рушил наш покой
И разлучил меня, о Делия, с тобой!
Но ты, мне верная, друг милой и бесценной,
И в мирной хижине, от взоров сокровенной,
С наперсницей любви, с подругою твоей,
На миг не покидай домашних алтарей.
При шуме зимних вьюг, под сенью безопасной,
Подруга в темну ночь зажжет светильник ясной
И, тихо вретено кружа в руке своей,
Расскажет повести и были старых дней.
А ты, склоняя слух на сладки небылицы,
Забудешься, мой друг, и томные зеницы
Закроет тихий сон, и пряслица из рук
Падет... и у дверей предстанет твой супруг,
Как небом посланный внезапно добрый гений.
Беги навстречу мне, беги из мирной сени,
В прелестной наготе явись моим очам:
Власы развеяны небрежно по плечам,
Вся грудь лилейная и ноги обнаженны...
Когда ж Аврора нам, когда сей день блаженный
На розовых конях, в блистаньи принесет
И Делию Тибулл в восторге обоймет?
Collapse )

Маленькая антология

Тимур Кибиров

ПИСЬМО САШЕ С ОСТРОВА ГОТЛАНД

Пап, да я Россию люблю... но лучше бы она была
как Италия.
А.Т.Запоева

Поздня ноченька. Не спится.
Черновик в досаде рву.
Целый месяц, как синица,
тихо за морем живу.

Не смотрю я целый месяц
ОРТ и НТВ.
Шастаю себе по лесу,
чисто-чисто в голове.

Я давно уже не знаю,
что Бордюжа? как Чубайс?
По-над морем я гуляю,
созерцаю пеизаж.

В одиночестве я гордом
вдоль по берегу брожу,
но совсем не Чайльд-Гарольдом,
а Снусмумриком гляжу.

Среди сосен искривленных
ветром Балтики седой,
средь утесов обнаженных
ходит-бродит папа твой.

Зайцев видел я раз десять
и без счета лебедей.
Радуюсь, что целый месяц
не видал почти людей.

Шведки, впрочем, симпатичны.
Но не очень. Не ахти.
Лучше вас, русскоязычных,
мне, пожалуй, не найти.

По тебе скучаю, Санька,
чипсы ем и колбасу,
и, как Дмитрий Алексаныч,
каждый день стишки пишу.

Вечером за чашкой чая,
грустен, но отнюдь не пьян,
я со словарем читаю
старый английский роман.

Ровно в полночь с колокольни
звон несется - дзынь-ца-ца.
Спи, Сашулечка, спокойно,
не расстраивай отца.

Спи. Да будет сон твой светел.
Нрав да будет прям и чист.
Столько есть всего на свете,
только знай себе учись!

Вот ты хочешь, чтоб Россия
как Италия была -
я ж хочу, чтоб ты спесивой
русофобкой не росла!..

Что ж касается России
и Италии твоей -
здесь по-моему красивей...
До свиданья, дуралей.


Вроде я не Патриарх,
и не Римский Папа ты.
На свои лишь риск и страх
чертим мы Его черты.

Точно знаем мы зато
Имя - Иисус Христос.


Из поэмы "Сквозь прощальные слезы"

Все ведь кончено. Так и запишем -
Не сбылась вековая мечта.
Тише, тише! Пожалуйста, тише!
Не кричи, ветеран-простота.
Город Солнца и Солнечный Город,
Где Незнайка на кнопочки жал, --
Все закончено. В Солнечногорске
Строят баню и автовокзал.
В парке солнечногорском на танцах
Твой мотив не канает, земляк!
А в кино юморят итальянцы,
А в душе -- мутота и бардак.

Благослови же. Господи, Россию,
В особенности Милу и Шапиро,
Шапиро Мишу и Шапиро Иру!
Олежку, и Сережку и так далее!
И Жаннку, и Анжелку и так далее!
Сазонова сержанта и так далее!
И Чуню, и Дениску и так далее!
В особенности Англию с Италией,
Америку и Юлю с Вероникою!
Спаси, Иисусе, Родину великую!

(no subject)

Илья Сельвинский

Кредо

Я хочу быть самим собой.
Если нос у меня – картофель,
С какой же стати гнусить как гобой
И корчить римский профиль?
Я молод. Так. Ну и что ж?
К философии я не падок.
Зачем же мне делать вид, что нож
Торчит у меня меж лопаток?
Говорят, что это придёт,
А не придёт – не надо.
Не глупо ли, правда, принимать йод,
Если хочется шоколада?
Я молод и жаден как волк,
В моём теле ни грамма жиру.
В женской ласке, как в водах Волг,
Я всего себя растранжирю.
Мне себя не стыдно ничуть,
Я хочу быть самим собою:
Звонами детскости бьёт моя грудь,
И я дам ему ширь – бою.
Нет, не Байрон я, не иной,
Никакой и никак не избранник;
Никогда ничему я не был виной,
Ни в каких не изранен бранях;
Не сосёт меня ни змея,
Ни тоска, ни другая живность –
И пускай говорят: «Наивность».
Хоть наивность – зато моя.
<1918>


Ирина Сидоренко

От третьего к четвёртому Риму

1. Небесный порт св. Петра

Звенит морозная заря.
В Первопрестольной чтят с утра
Святого Петра!

Едина Русь вокруг Москвы –
Князья, смирив свои главы,
Победно светлы.

И чудотворец, святый Пётр,
Град утверждает, чист и твёрд,
Небесный порт!
2001

2. Парадигма

Первый Рим – это Рим.
Второй Рим – Царьград.
Третий Рим – Москва, Мокошь Руси.
Четвёртому не бывать!
2003

3. Свержение парадигмы

А Пётр чихать хотел на эти «бредни». –
Решил он строить здесь Четвёртый Рим.
«Святые мощи где?» – запросят ведьмы. –
Да полстраны в костях лежит под ним…
2003

Маленькая антология

На рождественскую елку -
ЗОЛОТОЙ ШАР СОЛНЦА

Александр Пушкин


Близ мест, где царствует Венеция златая,
Один, ночной гребец, гондолой управляя,
При свете Веспера по взморию плывет,
Ринальда, Годфреда, Эрминию поет.
Он любит песнь свою, поет он для забавы,
Без дальных умыслов; не ведает ни славы,
Ни страха, ни надежд, и тихой музы полн,
Умеет услаждать свой путь над бездной волн.
На море жизненном, где бури так жестоко
Преследуют во мгле мой парус одинокой,
Как он, без отзыва утешно я пою
И тайные стихи обдумывать люблю.
Collapse )

Маленькая антология

Арсений Тарковский

АНЖЕЛО СЕККИ

- Прости, мой дорогой
мерцовский экваториал!
Слова Секки

Здесь, в Риме, после долгого изгнанья,
Седой, полуслепой, полуживой,
Один среди небесного сиянья,
Стоит он с непокрытой головой.

Дыханье Рима - как сухие травы.
Привет тебе, последняя ступень!
Судьба лукава, и цари не правы,
А все-таки настал и этот день.

От мерцовского экваториала
Он старых рук не в силах оторвать;
Урания не станет, как бывало,
В пустынной этой башне пировать.

Глотая горький воздух, гладит Секки
Давным-давно не чищенную медь.
- Прекрасный друг, расстанемся навеки,
Дай мне теперь спокойно умереть.

Он сходит по ступеням обветшалым
К небытию, во прах, на Страшный суд,
И ласточки над экваториалом,
Как вестницы забвения, снуют.

Еще ребенком я оплакал эту
Высокую, мне родственную тень,
Чтоб, вслед за ней пройдя по белу свету,
Благословить последнюю ступень.


На черной трубе погорелого дома
Орел отдыхает в безлюдной степи.
Так вот что мне с детства так горько знакомо:
Видение цезарианского Рима —
Горбатый орел, и ни дома, ни дыма...
А ты, мое сердце, и это стерпи.
Collapse )

Сближения

Сопоставление это не пришло бы мне в голову, если б я не стала смотреть "Линию жизни" с Татьяной Панковой - старейшей актрисой Малого театра. Она по ходу беседы вспомнила, как читала в госпитале одну из "Сказок об Италии" Горького - ту, где мать убивает сына-предателя. Тут я сообразила, что сюжет этот в русской литературе (да и истории - но об этом чуть позже) уже был...

Гоголь "Тарас Бульба"
...И видел он перед собою одного только страшного отца. - Ну, что ж теперь мы будем делать? - сказал Тарас, смотря прямо ему в очи. Но ничего не знал на то сказать Андрий и стоял,
утупивши в землю очи. - Что, сынку, помогли тебе твои ляхи? Андрий был безответен. - Так продать? продать веру? продать своих? Стой же, слезай с коня!
Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановился ни жив ни мертв перед Тарасом. - Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью! - сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье. Бледен как полотно был Андрий; видно было, как тихо шевелились уста его и как он произносил чье-то имя; но это не было имя отчизны, или матери, или братьев - это было имя прекрасной полячки.
Тарас выстрелил. Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис он головой и повалился на траву, не сказавши ни одного слова. Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный труп...

Максим Горький Из "Сказок об Италии"
...Гражданка и мать, она думала о сыне и родине: во главе людей, разрушавших город, стоял её сын, весёлый и безжалостный красавец; ещё недавно она смотрела на него с гордостью, как на драгоценный свой подарок родине, как на добрую силу, рождённую ею в помощь людям...
...И вот она пред человеком, которого знала за девять месяцев до рождения его, пред тем, кого она никогда не чувствовала вне своего сердца,- в шёлке и бархате он пред нею, и оружие его в драгоценных камнях. Всё - так, как должно быть; именно таким она видела его много раз во сне - богатым, знаменитым и любимым.
- Мать! - говорил он, целуя её руки. - Ты пришла ко мне, значит, ты поняла меня, и завтра я возьму этот проклятый город!...
...И задремал на груди матери, как ребёнок.
Тогда она, накрыв его своим чёрным плащом, воткнула нож в сердце его, и он, вздрогнув, тотчас умер - ведь она хорошо знала, где бьётся сердце сына. И, сбросив труп его с колен своих к ногам изумлённой стражи, она сказала в сторону города:
- Человек - я сделала для родины всё, что могла; Мать - я остаюсь со своим сыном! Мне уже поздно родить другого, жизнь моя никому не нужна.
И тот же нож, ещё тёплый от крови его - её крови,- она твёрдой рукою вонзила в свою грудь и тоже верно попала в сердце,- если оно болит, в него легко попасть.

А чтобы никто не подумал, что этот сюжет я усматриваю только в родной литературе - вот:

Мериме Маттео Фальконе
...- Значит, этот ребенок первый в нашем роду стал предателем.
Рыдания и всхлипывания Фортунато усилились, а Фальконе по-прежнему не сводил с него своих рысьих глаз. Наконец он стукнул прикладом о землю и, вскинув ружье на плечо, пошел по дороге в "маки", приказав Фортунато следовать за ним. Мальчик повиновался...
...Фальконе, пройдя шагов двести по тропинке, спустился в небольшой овраг. Попробовав землю прикладом, он убедился, что земля рыхлая и что копать ее будет легко. Место показалось ему пригодным для исполнения его замысла.
- Фортунато! Стань у того большого камня.
Исполнив его приказание, Фортунато упал на колени.
- Молись!
- Отец! Отец! Не убивай меня!
- Молись! - повторил Маттео грозно.
Запинаясь и плача, мальчик прочитал "Отче наш" и "Верую". Отец в конце каждой молитвы твердо произносил "аминь".
- Больше ты не знаешь молитв?
- Отец! Я знаю еще "Богородицу" и литанию, которой научила меня тетя.
- Она очень длинная... Ну все равно, читай.
Литанию мальчик договорил совсем беззвучно.
- Ты кончил?
- Отец, пощади! Прости меня! Я никогда больше не буду! Я попрошу дядю капрала, чтобы Джаннетто помиловали!
Он лепетал еще что-то; Маттео вскинул ружье и, прицелившись, сказал:
- Да простит тебя бог!
Фортунато сделал отчаянное усилие, чтобы встать и припасть к ногам отца, но не успел. Маттео выстрелил, и мальчик упал мертвый.
Даже не взглянув на труп, Маттео пошел по тропинке к дому за лопатой...

Тот же сюжет в русской истории - Иван Грозный и Петр Первый, убивающие своих сыновей. Истории других стран не касаюсь, но и там можно найти немало страшных примеров.

А напоследок - ответ Мордаунта, сына миледи, мушкетерам, убившим его мать и объясняющим ему, как она была ужасна: "Это была моя мать!" Я вот думаю, что дети, прочитавшие эту книгу в 30-40-е годы, вряд ли с легким сердцем отрекались от своих родителей. Ох, вредный писатель Дюма-пер - в отличие от вышецитированных.