Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

(no subject)

"Гражданин кантона Ури висел тут же за дверцей. На столике лежал клочок бумаги со словами карандашом: «Никого не винить, я сам». Тут же на столике лежал и молоток, кусок мыла и большой гвоздь, очевидно припасенный про запас. Крепкий шелковый снурок, очевидно заранее припасенный и выбранный, на котором повесился Николай Всеволодович, был жирно намылен. Всё означало преднамеренность и сознание до последней минуты.

Наши медики по вскрытии трупа совершенно и настойчиво отвергли помешательство".

(no subject)

... как Володя пел эту песню в новогоднюю ночь 1970-1971 года!

НОЧЛЕГ В ПУТИ


Меня в горах застигла тьма,
Январский ветер, колкий снег.
Закрылись наглухо дома,
И я не мог найти ночлег.

По счастью, девушка одна
Со мною встретилась в пути,
И предложила мне она
В ее укромный дом войти.

Я низко поклонился ей -
Той, что спасла меня в метель,
Учтиво поклонился ей
И попросил постлать постель.

Она тончайшим полотном
Застлала скромную кровать
И, угостив меня вином,
Мне пожелала сладко спать.

Расстаться с ней мне было жаль,
И, чтобы ей не дать уйти,
Спросил я девушку: - Нельзя ль
Еще подушку принести?

Она подушку принесла
Под изголовие мое.
И так мила она была,
Что крепко обнял я ее.

В ее щеках зарделась кровь,
Два ярких вспыхнули огня.
- Коль есть у вас ко мне любовь,
Оставьте девушкой меня!

Был мягок шелк ее волос
И завивался, точно хмель.
Она была душистей роз,
Та, что постлала мне постель.

А грудь ее была кругла, -
Казалось, ранняя зима
Своим дыханьем намела
Два этих маленьких холма.

Я целовал ее в уста -
Ту, что постлала мне постель,
И вся она была чиста,
Как эта горная метель.

Она не спорила со мной,
Не открывала милых глаз.
И между мною и стеной
Она уснула в поздний час.

Проснувшись в первом свете дня,
В подругу я влюбился вновь.
- Ах, погубили вы меня! -
Сказала мне моя любовь.

Целуя веки влажных глаз
И локон, вьющийся, как хмель,
Сказал я: - Много, много раз
Ты будешь мне стелить постель!

Потом иглу взяла она
И села шить рубашку мне,
Январским утром у окна
Она рубашку шила мне...

Мелькают дни, идут года,
Цветы цветут, метет метель,
Но не забуду никогда
Той, что постлала мне постель!

(no subject)

Василий Пригодич

Сумерки. Обыватель забился в норки.
В Москве – «Добрый вечер». В Риме – «Bona sera».
На полке – пыльный томик Лорки.
Цыганский романсеро.

На родине, в Индии, лотос цветет
С Адама или с потопа.
Цыганы в кибитках кочуют вразлет…
Наивные гости Европы.

Цыганы довольны любой страной.
Любая дорога кремниста.
Шагай степенно, конь вороной.
Бренчи сладострастно монисто.

Романсы – цыганских воль зык.
Воля – цыганская мать.
Цыган для их же пользы
Пытались цивилизовать.

Смеясь, цыганы шатались
По улицам городским.
Но утром – степь вскипала шатрами
И говором звонким людским.

А, ну, цыганочка спляши,
Не для денег, для души.
Алый рОзан в волосах.
Тоска цыганская в глазах.

Что им Парижи, Каиры, Белграды,
Что им мистеры, лорды, сеньоры…
Нация поэтов и конокрадов.
Нация красавцев и сутенеров.

Мелькают страны, дороги-полоски,
Народы, пустыни и бухты.
Цыганский миф Полонского.
Цыганский миф Апухтина.

Жлыч! Поэт с лицом пророка.
«Твоей одежды не коснусь».
Незнакомки и цыганки Блока.
Навевают горестную грусть.

Над Бондами и над Плюшкинами,
Над ревом ракет и звоном цикад
Пишет, наше солнышко Пушкин
Гусиным пером «Цыган».

Жлыч – слово поэта Крученых.
«Твоей одежды не коснусь» - из стихотворения Блока «Русь».


ЮРИЮ ЖИВАГО

«Я гордый римлянин эпохи апостата...»

Во сне свинцовой яростью метнутся
На нежный берег алые валы
Из чадной пещи хмурых революций
Приветливо рукой махнете Вы

Стальной ланцет стального катаклизма
Взносила ввысь державная рука
Вы спрятали останки гуманизма
Под саваном Ванятки-дурака

Исторгнув искры грозное кресало
Зажгло пожар неслыханнейших смут
В огне шипело человечье сало
Вы шли – как Он – на каиафов суд

Брат на врага кретин на супостата
Поднялись закружившись в вихре бед
Как римлянин эпохи Апостата
Все понимая Вы сказали «Нет»

Кровавый пух разрубленных воскрылий
Припудрил Ваш батистовый хитон
Когда надменно топоры рептилий
Долбили среброглавый Киферон

Сегодня мы – печальные потомки
Как крысы в отгоревших закромах
Обшариваем пыльные котомки
Оставленные Вами впопыхах

Маленькая антология

Лариса Миллер


Телячьи нежности. Позор
Все эти нежности телячьи,
Все эти выходки ребячьи,
От умиленья влажный взор.

Спешу на звук твоих шагов,
Лечу к тебе и поневоле
Смеюсь от счастья. Не смешно ли
Так выходить из берегов?

Неужто столь необорим
Порыв в разумном человеке?
...Но не стыдились чувства греки,
Стыдился чувств брутальный Рим,

Который так и не дорос
До той возвышенной морали,
Когда от счастья умирали,
Топили горе в море слёз.
1985

Маленькая антология

Валентин Берестов

НОФЕЛЕТ

Каким учёным Федя стал!
Кто б мог сравниться с Федею?
Он лето целое листал
Тома энциклопедии.

Людей известных, например,
Он знает всех... до буквы «Р».
— А ну-ка, Федя, дай ответ:
А кто такой был Нофелет?

— Кто? Нофелет? Ах, Нофелет...
Скажу я вам на это,
Что стыдно людям ваших лет
Не знать про Нофелета!

Жил в древнем Риме Нофелет,
Не то мудрец, не то поэт...

Откуда только знает он
Такого мудреца?
Мы просто слово «те-ле-фон»
Прочли ему с конца.

А получился «Но-фе-лет»,
Не то мудрец, не то поэт.


Римма Казакова

ПОМПЕЯ

В конце печальной эпопеи,
перевернувшей жизнь мою,
я на развалинах Помпеи,
ошеломленная, стою.

В нас человек взывает зверем,
мы в гибель красоты не верим.
Жестокость!
Парадокс!
Абсурд!
В последний миг последней боли
мы ждем предсмертной высшей воли,
вершащей справедливый суд.

Но вот лежит она под пеплом,
отторгнутым через века,
из огненного далека
с моим перекликаясь пеклом.

И, негодуя, и робея,
молила, плакала, ждала.
Любовь, заложница, Помпея,
зачем, в стихи макая перья,
такой прекрасной ты была?

Захлестнута глухой тоской я.
Нет, гибнуть не должно такое!
Ах, если бы! О, если бы...
Но под ногами - битый мрамор:
обломки дома или храма,
осколки жизни и судьбы.

Вернусь домой к одной себе я,
найду знакомого плебея
по телефону, доложив,
что хороша была Помпея!
А Рим...
Рим, Вечный город, жив.

Маленькая антология

Константин Батюшков

ЭЛЕГИЯ ИЗ ТИБУЛЛА
Вольный перевод

Мессала! Без меня ты мчишься по волнам
С орлами римскими к восточным берегам;
А я, в Феакии оставленный друзьями,
Их заклинаю всем, и дружбой, и богами,
Тибулла не забыть в далекой стороне!
Здесь Парка бледная конец готовит мне,
Здесь жизнь мою прервет безжалостной рукою...
Неумолимая! Нет матери со мною!
Кто будет принимать мой пепел от костра?
Кто будет без тебя, о милая сестра,
За гробом следовать в одежде погребальной
И миро изливать над урною печальной?
Нет друга моего, нет Делии со мной, -
Она и в самый час разлуки роковой
Обряды тайные и чары совершала:
В священном ужасе бессмертных вопрошала -
И жребий счастливый нам отрок вынимал.
Что пользы от того? Час гибельный настал,
И снова Делия, печальна и уныла,
Слезами полный взор невольно обратила
На дальний путь. Я сам, лишенный скорбью сил,
"Утешься", - Делии сквозь слезы говорил;
"Утешься!" - и еще с невольным трепетаньем
Печальную лобзал последним лобызаньем.
Казалось, некий бог меня остановлял:
То ворон мне беду внезапно предвещал,
То в день, отцу богов Сатурну посвященный,
Я слышал гром глухой за рощей отдаленной.
О вы, которые умеете любить,
Страшитеся любовь разлукой прогневить!
Но, Делия, к чему Изиде приношенья,
Сии в ночи глухой протяжны песнопенья
И волхвованье жриц, и меди звучный стон?
К чему, о Делия, в безбрачном ложе сон
И очищения священною водою?
Все тщетно, милая, Тибулла нет с тобою.
Богиня грозная! Спаси его от бед,
И снова Делия мастики принесет,
Украсит дивный храм весенними цветами
И с распущенными по ветру волосами,
Как дева чистая, во ткань облечена,
Воссядет на помост: и звезды, и луна,
До восхождения румяныя Авроры,
Услышат глас ее и жриц фарийских хоры.
Отдай, богиня, мне родимые поля,
Отдай знакомый шум домашнего ручья,
Отдай мне Делию: и вам дары богаты
Я в жертву принесу, о Лары и Пенаты!

Зачем мы не живем в златые времена?
Тогда беспечные народов племена
Путей среди лесов и гор не пролагали
И ралом никогда полей не раздирали;
Тогда не мчалась ель на легких парусах,
Несома ветрами в лазоревых морях,
И кормчий не дерзал по хлябям разъяренным
С сидонским багрецом и с золотом бесценным
На утлом корабле скитаться здесь и там.
Дебелый вол бродил свободно по лугам.
Топтал душистый злак и спал в тени зеленой;
Конь борзый не кропил узды кровавой пеной;
Не зрели на полях столпов и рубежей,
И кущи сельские стояли без дверей;
Мед капал из дубов янтарною слезою;
В сосуды молоко обильною струею
Лилося из сосцов питающих овец -
О мирны пастыри, в невинности сердец
Беспечно жившие среди пустынь безмолвных!
При вас, на пагубу друзей единокровных,
На наковальне млат не исковал мечей,
И ратник не гремел оружьем средь полей.
О век Юпитеров! О времена несчастны!
Война, везде война, и глад, и мор ужасный,
Повсюду рыщет смерть, на суше, на водах...
Но ты, держащий гром и молнию в руках!
Будь мирному певцу Тибуллу благосклонен,
Ни словом, ни душой я не был вероломен;
Я с трепетом богов отчизны обожал,
И если мой конец безвременный настал, -
Пусть камень обо мне прохожим возвещает:
"Тибулл, Мессалы друг, здесь с миром почивает".
Единственный мой бог и сердца властелин,
Я был твоим жрецом, Киприды милый сын!
До гроба я носил твои оковы нежны,
И ты, Амур, меня в жилища безмятежны,
В Элизий проведешь таинственной стезей,
Туда, где вечный май меж рощей и полей,
Где расцветает нард и киннамона лозы
И воздух напоен благоуханьем розы;
Там слышно пенье птиц и шум биющих вод;
Там девы юные, сплетяся в хоровод,
Мелькают меж древес, как легки привиденья;
И тот, кого постиг, в минуту упоенья,
В объятиях любви, неумолимый рок,
Тот носит на челе из свежих мирт венок.
А там, внутри земли, во пропастях ужасных
Жилище вечное преступников несчастных,
Там реки пламенны сверкают по пескам,
Мегера страшная и Тизифона там
С челом, опутанным шипящими змиями,
Бегут на дикий брег за бледными тенями.
Где скрыться? Адский пес лежит у медных врат,
Рыкает зев его... и рой теней назад!..
Богами ввержены во пропасти бездонны,
Ужасный Энкелад и Тифий преогромный
Питает жадных птиц утробою своей.
Там хищный Иксион, окованный змией,
На быстром колесе вертится бесконечно;
Там в жажде пламенной Тантал бесчеловечный
Над хладною рекой сгорает и дрожит...
Всё тщетно! вспять вода коварная бежит,
И черпают ее напрасно Данаиды,
Все жертвы вечные карающей Киприды.
Пусть там страдает тот, кто рушил наш покой
И разлучил меня, о Делия, с тобой!
Но ты, мне верная, друг милой и бесценной,
И в мирной хижине, от взоров сокровенной,
С наперсницей любви, с подругою твоей,
На миг не покидай домашних алтарей.
При шуме зимних вьюг, под сенью безопасной,
Подруга в темну ночь зажжет светильник ясной
И, тихо вретено кружа в руке своей,
Расскажет повести и были старых дней.
А ты, склоняя слух на сладки небылицы,
Забудешься, мой друг, и томные зеницы
Закроет тихий сон, и пряслица из рук
Падет... и у дверей предстанет твой супруг,
Как небом посланный внезапно добрый гений.
Беги навстречу мне, беги из мирной сени,
В прелестной наготе явись моим очам:
Власы развеяны небрежно по плечам,
Вся грудь лилейная и ноги обнаженны...
Когда ж Аврора нам, когда сей день блаженный
На розовых конях, в блистаньи принесет
И Делию Тибулл в восторге обоймет?
Collapse )

Маленькая антология

На рождественскую елку -
ЗОЛОТОЙ ШАР СОЛНЦА

Александр Пушкин


Близ мест, где царствует Венеция златая,
Один, ночной гребец, гондолой управляя,
При свете Веспера по взморию плывет,
Ринальда, Годфреда, Эрминию поет.
Он любит песнь свою, поет он для забавы,
Без дальных умыслов; не ведает ни славы,
Ни страха, ни надежд, и тихой музы полн,
Умеет услаждать свой путь над бездной волн.
На море жизненном, где бури так жестоко
Преследуют во мгле мой парус одинокой,
Как он, без отзыва утешно я пою
И тайные стихи обдумывать люблю.
Collapse )

Маленькая антология

ДРЕВОЛЮДИ


Часть 9

Лесная школа

Лев Толстой
ЧЕРЕМУХА
(Рассказ)

Одна черемуха выросла на дорожке из орешника и заглушала лещиновые кусты. Долго думал я — рубить или не рубить
ее: мне жаль было. Черемуха эта росла не кустом, а деревом, вершка три в отрубе и сажени 4 в вышину, вся развилистая, кудрявая и вся обсыпанная ярким, белым, душистым цветом. Издалека слышен был ее запах. Я бы и не
срубил ее, да один из работников (я ему прежде сказал вырубить всю черемуху) без меня начал рубить ее. Когда я
пришел, уже он врубился в нее вершка на полтора, и сок так и хлюпал под топором, когда он попадал в прежнюю
тяпку. «Нечего делать, видно, судьба»,— подумал я, взял сам топор и начал рубить вместе с мужиком. Всякую работу весело работать; весело и рубить. Весело наискось глубоко всадить топор, и потом напрямик подсечь подкошенное, и дальше и дальше врубаться в дерево. Я совсем забыл о черемухе и только думал о том, как бы
скорее свалить ее. Когда я запыхался, я положил топор, уперся с мужиком в дерево и попытался свалить его. Мы качнули: дерево задрожало листьями, и на нас закапало с него росой, и посыпались белые, душистые лепестки
цветов. В то же время, точно вскрикнуло что-то,— хрустнуло в средине дерева; мы налегли, и как будто заплакало, — затрещало в средине, и дерево свалилось. Оно разодралось у надруба и, покачиваясь, легло сучьями и цветами на траву. Подрожали ветки и цветы после падения и остановились. «Эх! штука-то важная! — сказал мужик. — Живо жалко!» А мне так было жалко, что я поскорее отошел к другим рабочим.
Collapse )

Маленькая антология

ДРЕВОЛЮДИ

Часть 8

Лес и сад

Песня онтов (Толкиен)

О Орофарнэ, Лассемисте, Карнимириэ!
Рябины мои нарядные, горделивые дерева!
Рябины мои ненаглядные,
о, как мне дозваться вас?
Серебряным покрывалом вас
окутывал вешний цвет,
В ярко-зеленых уборах встречали
вы летний рассвет,
Я слышал ваши приветные, ласковые голоса,
Венчалась червонными гроздями
рябиновая краса.
Но рассыпаны ваши кроны
ворохами тусклых седин,
Голоса ваши смолкли навеки,
и я остался один.
О Орофарнэ, Лассемисте, Карнимириэ!
(пер.В.Муравьева)
Collapse )

Иных уж нет

ЛАРИСА

Мне трудно о ней писать - есть люди, бывшие ей и к ней гораздо ближе, в том числе и те, кто сохранил горсточку ее стихов. Но они молчат; а тот, кто в свое - очень горькое - время не промолчал, лучше бы этого не делал. Получилось так, что Лариса Меламед была едва ли не первой моей университетской знакомой; пока мы, "иногородние", поступившие на филфак МГУ в 1965 году, дожидались медицинских справок, в общежитии на улице Менделеева, где мы жили, начался ремонт, и нас, оставшихся, сселили. Так мы с Ларисой очутились в одной комнате и проговорили почти всю ночь. Говорила, собственно, почти я одна - меня мучило сомнение, по праву ли я заняла место в университете. Лариса меня не разуверяла и о себе почти не рассказывала; но от нее исходило странное ощущение - теперь я понимаю, что это было чувство собственного достоинства, тихое, но непоколебимое презрение ко всей этой суете, тщеславию, жажде самоутверждения. В девушке моего возраста - ей было лет 18-19 - это было поразительно. Эта внезапная и случайная близость не имела продолжения, мы никогда больше так подолгу не разговаривали, тем более что Лариса училась в испанской группе, я же на русском отделении. Так что ее зыбкий, гордый силуэт виделся мне хоть и часто (мы же были соседями по общежитию), но всегда в отдалении. Высокая хрупкая девушка с громадными карими глазами, горькой складкой губ, горделивой посадкой головы и плывущей походкой, - красавицей она, по общепринятым стандартам, не была, кое-кто находил в ней сходство с верблюдом. Но первое, что приходило в голову при взгляде на нее, - она необыкновенно умна; необыкновенно - не только по "размеру", но и по складу ума. Что она и чувствовала необыкновенно - сильно и небанально, со стороны можно было понять лишь случайно - мимика ее не снисходила до мелкой выразительности. Рассказывают, что когда вдруг пропал из ее комнаты том Блока, любимого ею с каким-то невидимым миру исступлением, она, обычно такая необщительная, спокойная, ничем не дорожащая, металась по комнатам, умоляя вернуть книгу. К счастью, вернули.
Я ничего не знаю о ней точно. Только то, что ее звали Лариса Меламед, что жила она с родителями и братом в Кургане и рано ушла из дому, не вынеся его затхлой атмосферы. Даже отчество ее под вопросом - Моисеевна?
Она блестяще сдала экзамены на филфак и никогда больше не приезжала к родителям. А они переехали из Кургана в Чебоксары и оказались моими соседями по дому. Отца Ларисы я не запомнила, а мать, хлопотливую приставучую старуху, с виду совершенно безобидную и ничем не напоминавшую дочь, помню. Закончив обучение в университете, Лариса стала работать переводчицей в Госфильмофонде - в Белых Столбах, где и поселилась вместе с маленькой дочерью Марией и мужем. Об этом периоде ее недолгой жизни я знаю только со слов ее близких друзей. Недолгой - потому что в возрасте 24 лет Лариса покончила с собой. Вокруг ее смерти роились, как водится, какие-то слухи - не повторять же их. Осталась дочь, усыновленная одной из ларисиных подруг, выросшая в крупную, веснушчатую девушку, странным образом напоминавшую Ларису, хотя похожа-то она была как две капли воды на бабку. Вот, собственно, и все: если не считать нескольких почти случайных стихотворений - и незаживающей, неутихающей памяти, оставленной ею друзьям. О Ларисе написаны книги, но время расшифровывать прототипы еще, кажется, не пришло. А стихи - вот.


Метель учиняла погром,
А в парке жидовка-суббота
Рыдала, молила добром
Дожить до того поворота,

Где душу спасет прямизна
Крещеной дороги осенней,
Сокольников, света и сна…
Дожить до ее воскресенья.


***

Не призывай, нет, никогда
Я не приду в твои уюты!
Твои безбольны города
И не исчислены минуты.

О, ты за гранью слез и бед
Не внемлешь рока волхвованья,
Тебе не внятен мой обет
Самосожженья и молчанья.

А я в плену у красоты
Сжигаю дни мои и ночи,
Дневные рушатся мосты
В мои сухие злые очи.

Скажи, какая благодать
Тебе в моем явленье диком?
И стану ли тебя смущать
Моим больным и грешным ликом?


***

Восславим труд, ниже прелестно
В полдневный зной и лютый град
Трудиться розно иль совместно
И не желать за то наград!

***

Зачем же
чем же
ем?

Зачем не ем
совсем?

Зачем я ем?
Зачем?


ПИСЬМО

Угадай пишет кто
Некто в синем безпальто
Я очень лысый долговязый
Я очень очень пучеглазый
Я не сват тебе не брат
Чернодырый безперчат

***

Друг мой неласковый Томочка,
Одна мне с тобою корысть,
Что вместе насущную корочку
Сухую, невкусную грызть.

Завязав с этой жизнью псиной,
Лишь одно и вспомним про старь –
С какой превосходной миной
Жевали постылый сухарь.


***

Посланья Ваши делаются скупы,
Смиренно объясняю это ленью.
…Мне нынче сон приснился что-то глупый,
Что Новый год встречаю под сиренью.

В Москве остался только серый камень
Пустых мостов да Телеграфа-почты,
И лишь меня снедает жгучий пламень,
Язвит тоска и ревность злая точит

Затем, что Вы теперь ко мне не правы –
Разлуку я за вечность почитаю,
Но, ослепленный блеском Вашей славы,
Роптать на Провиденье не дерзаю.

И только солнце выйдет из-за тучи,
Я снова тайной горести предамся,
Что Вы меня прелестнее и лучше,
Как рифма полнозвучней ассонанса.

Поймите, я уже больной и старый,
Мой путь – печаль, Ваш приговор – забвенье,
Уж я не тот, уж боле Вам не пара,
И Новый год не расцветет сиренью.


***

Мы смерти ждем, как сказочного волка,
Пока, сусальным золотом блестя,
Стоит пестро наряженная елка,
Немного дома и чуть-чуть в гостях.

Существованье – сладкая привычка,
Командировка в праздник и уют,
Но вот пора – погасла жизни спичка,
И нас в три шеи на мороз ведут.


***

Последняя осень – жуть.
Последнее небо – синь.
Последняя жалость – чуть…