Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Общие соображения

БОДЛИВОЙ КОРОВЕ БОГ РОГ НЕ ДАЕТ

Хорошо, что меня не взяли на работу ни в университет, ни в пединститут. Потому что вот сейчас я совсем не понимаю, как бы я это делала – учила будущих филологов.
Что им говорить? Преподносить набор общеизвестных фактов? Но в книгах – даже в учебнике – это изложено полней и точней, к тому же всегда можно вернуться и перечитать. Излагать общепринятую концепцию? Но такой нет – сейчас. Раньше была, но уж ее-то в сотый раз пересказывать и вовсе было муторно.. Излагать собственное толкование? А я что – Лотман? Да и он в этом смысле был крайне осторожен.
Нет, только представить себе – полсотни юных невежд, которых надо учить… Чему?
Что Пушкин родился в мае 1799 года от отца и матери? Это, как и многое прочее, они могут прочесть в книжке. Что Лермонтов был романтик? Так утверждал К.Н.Григорян, тогда как В.А.Мануйлов настаивал, что Михаил Юрьевич – реалист. Этот бесконечный и очень смешной спор не лишен был смысла – он демонстрировал возможность, пусть ограниченную, разных подходов к одному и тому же явлению. Но то было не на вузовской лекции, а на межвузовской конференции. Вот если бы можно было вести занятия, как это принято в творческих вузах, - индивидуально или с небольшими группами. Чтобы слушатели приходили на занятия не с пустыми головами и чистыми тетрадями, а с чем-то, что они хотят обсудить с преподавателем. Но это – уже спецсеминар, а мне предстояло бы объяснять, что Островский живописал быт купечества, а Чехов… Да и вообще – дело даже не в этом. Чему учить филолога? Читать книги? Этому он должен учиться сам всю жизнь. Работать с источниками? Пожалуй. Отрабатывать навыки аналитического мышления? Оно бы и славно, но – не всем доступно. Когда человека учат ремеслу – неважно, танцам, машинописи, кузнечному или швейному делу – он должен получить набор навыков, некую базу, опираясь на которую, он может двигаться дальше, совершенствуя свое мастерство. И это можно проверить. Как проверить качество литературной теории? Как его оценить? Каждый раз – это уникальная по смыслу и сложности задача, инструменты для решения которой придется создавать «здесь и сейчас»; для другой они уже не пригодятся.
И это еще слишком абстрактные рассуждения. Мне, например, объяснили, что придется пересказывать содержание книг, входящих в программу, - рассчитывать на то, что студенты без посторонней помощи одолеют «Дон-Кихота» или «Утраченные иллюзии», не приходилось. Не знаю, так ли оно было на самом деле, не проверяла, но инструкция была такова. И боюсь, что сейчас в этом смысле лучше не стало.

Иных уж нет

ЛАРИСА

Мне трудно о ней писать - есть люди, бывшие ей и к ней гораздо ближе, в том числе и те, кто сохранил горсточку ее стихов. Но они молчат; а тот, кто в свое - очень горькое - время не промолчал, лучше бы этого не делал. Получилось так, что Лариса Меламед была едва ли не первой моей университетской знакомой; пока мы, "иногородние", поступившие на филфак МГУ в 1965 году, дожидались медицинских справок, в общежитии на улице Менделеева, где мы жили, начался ремонт, и нас, оставшихся, сселили. Так мы с Ларисой очутились в одной комнате и проговорили почти всю ночь. Говорила, собственно, почти я одна - меня мучило сомнение, по праву ли я заняла место в университете. Лариса меня не разуверяла и о себе почти не рассказывала; но от нее исходило странное ощущение - теперь я понимаю, что это было чувство собственного достоинства, тихое, но непоколебимое презрение ко всей этой суете, тщеславию, жажде самоутверждения. В девушке моего возраста - ей было лет 18-19 - это было поразительно. Эта внезапная и случайная близость не имела продолжения, мы никогда больше так подолгу не разговаривали, тем более что Лариса училась в испанской группе, я же на русском отделении. Так что ее зыбкий, гордый силуэт виделся мне хоть и часто (мы же были соседями по общежитию), но всегда в отдалении. Высокая хрупкая девушка с громадными карими глазами, горькой складкой губ, горделивой посадкой головы и плывущей походкой, - красавицей она, по общепринятым стандартам, не была, кое-кто находил в ней сходство с верблюдом. Но первое, что приходило в голову при взгляде на нее, - она необыкновенно умна; необыкновенно - не только по "размеру", но и по складу ума. Что она и чувствовала необыкновенно - сильно и небанально, со стороны можно было понять лишь случайно - мимика ее не снисходила до мелкой выразительности. Рассказывают, что когда вдруг пропал из ее комнаты том Блока, любимого ею с каким-то невидимым миру исступлением, она, обычно такая необщительная, спокойная, ничем не дорожащая, металась по комнатам, умоляя вернуть книгу. К счастью, вернули.
Я ничего не знаю о ней точно. Только то, что ее звали Лариса Меламед, что жила она с родителями и братом в Кургане и рано ушла из дому, не вынеся его затхлой атмосферы. Даже отчество ее под вопросом - Моисеевна?
Она блестяще сдала экзамены на филфак и никогда больше не приезжала к родителям. А они переехали из Кургана в Чебоксары и оказались моими соседями по дому. Отца Ларисы я не запомнила, а мать, хлопотливую приставучую старуху, с виду совершенно безобидную и ничем не напоминавшую дочь, помню. Закончив обучение в университете, Лариса стала работать переводчицей в Госфильмофонде - в Белых Столбах, где и поселилась вместе с маленькой дочерью Марией и мужем. Об этом периоде ее недолгой жизни я знаю только со слов ее близких друзей. Недолгой - потому что в возрасте 24 лет Лариса покончила с собой. Вокруг ее смерти роились, как водится, какие-то слухи - не повторять же их. Осталась дочь, усыновленная одной из ларисиных подруг, выросшая в крупную, веснушчатую девушку, странным образом напоминавшую Ларису, хотя похожа-то она была как две капли воды на бабку. Вот, собственно, и все: если не считать нескольких почти случайных стихотворений - и незаживающей, неутихающей памяти, оставленной ею друзьям. О Ларисе написаны книги, но время расшифровывать прототипы еще, кажется, не пришло. А стихи - вот.


Метель учиняла погром,
А в парке жидовка-суббота
Рыдала, молила добром
Дожить до того поворота,

Где душу спасет прямизна
Крещеной дороги осенней,
Сокольников, света и сна…
Дожить до ее воскресенья.


***

Не призывай, нет, никогда
Я не приду в твои уюты!
Твои безбольны города
И не исчислены минуты.

О, ты за гранью слез и бед
Не внемлешь рока волхвованья,
Тебе не внятен мой обет
Самосожженья и молчанья.

А я в плену у красоты
Сжигаю дни мои и ночи,
Дневные рушатся мосты
В мои сухие злые очи.

Скажи, какая благодать
Тебе в моем явленье диком?
И стану ли тебя смущать
Моим больным и грешным ликом?


***

Восславим труд, ниже прелестно
В полдневный зной и лютый град
Трудиться розно иль совместно
И не желать за то наград!

***

Зачем же
чем же
ем?

Зачем не ем
совсем?

Зачем я ем?
Зачем?


ПИСЬМО

Угадай пишет кто
Некто в синем безпальто
Я очень лысый долговязый
Я очень очень пучеглазый
Я не сват тебе не брат
Чернодырый безперчат

***

Друг мой неласковый Томочка,
Одна мне с тобою корысть,
Что вместе насущную корочку
Сухую, невкусную грызть.

Завязав с этой жизнью псиной,
Лишь одно и вспомним про старь –
С какой превосходной миной
Жевали постылый сухарь.


***

Посланья Ваши делаются скупы,
Смиренно объясняю это ленью.
…Мне нынче сон приснился что-то глупый,
Что Новый год встречаю под сиренью.

В Москве остался только серый камень
Пустых мостов да Телеграфа-почты,
И лишь меня снедает жгучий пламень,
Язвит тоска и ревность злая точит

Затем, что Вы теперь ко мне не правы –
Разлуку я за вечность почитаю,
Но, ослепленный блеском Вашей славы,
Роптать на Провиденье не дерзаю.

И только солнце выйдет из-за тучи,
Я снова тайной горести предамся,
Что Вы меня прелестнее и лучше,
Как рифма полнозвучней ассонанса.

Поймите, я уже больной и старый,
Мой путь – печаль, Ваш приговор – забвенье,
Уж я не тот, уж боле Вам не пара,
И Новый год не расцветет сиренью.


***

Мы смерти ждем, как сказочного волка,
Пока, сусальным золотом блестя,
Стоит пестро наряженная елка,
Немного дома и чуть-чуть в гостях.

Существованье – сладкая привычка,
Командировка в праздник и уют,
Но вот пора – погасла жизни спичка,
И нас в три шеи на мороз ведут.


***

Последняя осень – жуть.
Последнее небо – синь.
Последняя жалость – чуть…