Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Литература

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Когда я думал это, увидел подъехавшую карету к магазину, мимо которого я проходил. Я сейчас узнал ее: это была карета нашего директора. "Но ему незачем в магазин, - я подумал, - верно, это его дочка". Я прижался к стенке. Лакей отворил дверцы, и она выпорхнула из кареты, как птичка. Как взглянула она направо и налево, как мелькнула своими бровями и глазами... Господи, боже мой! пропал я, пропал совсем. И зачем ей выезжать в такую дождевую пору.
Утверждай теперь, что у женщин не велика страсть до всех этих тряпок. Она не узнала меня, да и я сам нарочно старался закутаться как можно более. потому что на мне была шинель очень запачканная и притом старого фасона. Теперь плащи носят с длинными воротниками, а на мне были коротенькие, один на
другом; да и сукно совсем не дегатированное.
Гоголь. Записки сумасшедшего

Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал.
Достоевский. Идиот

Общий мотив - плохая, "немодная" одежда.

Мои поэты

ЧТО БЕЛЕЕТ НАД БЕРЕГОМ…

Тряхнем стариной?
У Лермонтова есть в стихах одна картинка, которая появляется очень рано и повторяется в одном из самых поздних стихотворений. Схематично это – светлая вертикаль на цветном фоне. Вот что имеется в виду.

Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом.
Картинка вымечтанная, сугубо романтическая, как оно и подобало тогдашнему юноше шестнадцати лет. Да и строка о белеющем парусе - чужая, заимствованная у Бестужева-Марлинского. Отсюда плывет этот кораблик, если не от Жуковского ("Не белеет ли ветрило, не плывут ли корабли..." - любимые стихи одесской возлюбленной Пушкина, которую он звал "принцесса Бельветриль" именно из-за этих строк; Елизавета Ксаверьевна была полька, русское твердое "л" ей не давалось; и похоже, что именно ее "уста румяные" вспоминает Пушкин в "Евгении Онегине" - "как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю"; таким образом, весь интернет - "страна улыбок"?).
Второй раз эта картинка, уже вполне реалистическая, возникает в "Родине":
И на холме, средь желтой нивы,
Чету белеющих берез...
(чуть выше - та же картинка, только не такая четкая: люблю дымок спаленной жнивы...).
Это к смешному спору о том, был ли Лермонтов романтиком или реалистом. Чушь, конечно.

Мои поэты

ПРИЛОЖЕНИЕ
к ТРЕМ РАЗГОВОРАМ

Часть вторая

МАЯКОВСКИЙ

РАЗГОВОР С ФИНИНСПЕКТОРОМ О ПОЭЗИИ
Гражданин фининспектор!
Простите за беспокойство.
Спасибо...
не тревожьтесь...
я постою...
У меня к вам
дело
деликатного свойства:
о месте
поэта
в рабочем строю.
В ряду
имеющих
лабазы и угодья
и я обложен
и должен караться.
Вы требуете
с меня
пятьсот в полугодие
и двадцать пять
за неподачу деклараций.
Труд мой
любому
труду
родствен.
Взгляните —
сколько я потерял,
какие
издержки
в моем производстве
и сколько тратится
на материал.
Вам,
конечно, известно
явление «рифмы».
Скажем,
строчка
окончилась словом
«отца»,
и тогда
через строчку,
слога повторив, мы
ставим
какое-нибудь:
ламцадрица-ца.
Говоря по-вашему,
рифма —
вексель.
Учесть через строчку!—
вот распоряжение.
И ищешь
мелочишку суффиксов и флексий
в пустующей кассе
склонений
и спряжений.
Начнешь это
слово
в строчку всовывать,
а оно не лезет —
нажал и сломал.
Гражданин фининспектор,
честное слово,
поэту
в копеечку влетают слова.
Говоря по-нашему,
рифма —
бочка.
Бочка с динамитом.
Строчка —
фитиль.
Строка додымит,
взрывается строчка,—
и город
на воздух
строфой летит.
Где найдешь,
на какой тариф,
рифмы,
чтоб враз убивали, нацелясь?
Может,
пяток
небывалых рифм
только и остался
что в Венецуэле.
И тянет
меня
в холода и в зной.
Бросаюсь,
опутан в авансы и в займы я.
Гражданин,
учтите билет проездной!
— Поэзия
— вся!—
езда в незнаемое.
Поэзия —
та же добыча радия.
В грамм добыча,
в год труды.
Изводишь
единого слова ради
тысячи тонн
словесной руды.
Но как
испепеляюще
слов этих жжение
рядом
с тлением
слова-сырца.
Эти слова
приводят в движение
тысячи лет
миллионов сердца.
Конечно,
различны поэтов сорта.
У скольких поэтов
легкость руки!
Тянет,
как фокусник,
строчку изо рта
и у себя
и у других.
Что говорить
о лирических кастратах?!
Строчку
чужую
вставит — и рад.
Это
обычное
воровство и растрата
среди охвативших страну растрат.
Эти
сегодня
стихи и оды,
в аплодисментах
ревомые ревмя,
войдут
в историю
как накладные расходы
на сделанное
нами —
двумя или тремя.
Пуд,
как говорится,
соли столовой
съешь
и сотней папирос клуби,
чтобы
добыть
драгоценное слово
из артезианских
людских глубин.
И сразу
ниже
налога рост.
Скиньте
с обложенья
нуля колесо!
Рубль девяносто
сотня папирос,
рубль шестьдесят
столовая соль.
В вашей анкете
вопросов масса:
— Были выезды?
Или выездов нет?—
А что,
если я
десяток пегасов
загнал
за последние
15 лет?!
У вас —
в мое положение войдите —
про слуг
и имущество
с этого угла.
А что,
если я
народа водитель
и одновременно —
народный слуга?
Класс
гласит
из слова из нашего,
а мы,
пролетарии,
двигатели пера.
Машину
души
с годами изнашиваешь.
Говорят:
— в архив,
исписался,
пора!—
Все меньше любится,
все меньше дерзается,
и лоб мой
время
с разбега крушит.
Приходит
страшнейшая из амортизаций —
амортизация
сердца и души.
И когда
это солнце
разжиревшим боровом
взойдет
над грядущим
без нищих и калек,—
я
уже
сгнию,
умерший под забором,
рядом
с десятком
моих коллег.
Подведите
мой
посмертный баланс!
Я утверждаю
и — знаю — не налгу:
на фоне
сегодняшних
дельцов и пролаз
я буду
— один!—
в непролазном долгу.
Долг наш —
реветь
медногорлой сиреной
в тумане мещанья,
у бурь в кипеньи.
Поэт
всегда
должник вселенной,
платящий
на горе
проценты
и пени.
Я
в долгу
перед Бродвейской лампионией,
перед вами,
багдадские небеса,
перед Красной Армией,
перед вишнями Японии —
перед всем,
про что
не успел написать.
А зачем
вообще
эта шапка Сене?
Чтобы — целься рифмой
и ритмом ярись?
Слово поэта —
ваше воскресение,
ваше бессмертие,
гражданин канцелярист.
Через столетья
в бумажной раме
возьми строку
и время верни!
И встанет
день этот
с фининспекторами,
с блеском чудес
и с вонью чернил.
Сегодняшних дней убежденный житель,
выправьте
в энкапеэс
на бессмертье билет
и, высчитав
действие стихов,
разложите
заработок мой
на триста лет!
Но сила поэта
не только в этом,
что, вас
вспоминая,
в грядущем икнут.
Нет!
И сегодня
рифма поэта —
ласка,
и лозунг,
и штык,
и кнут.
Гражданин фининспектор,
я выплачу пять,
все
нули
у цифры скрестя!
Я
по праву
требую пядь
в ряду
беднейших
рабочих и крестьян.
А если
вам кажется,
что всего делов —
это пользоваться
чужими словесами,
то вот вам,
товарищи,
мое стило,
и можете
писать
сами!
1926

Разговор с товарищем Лениным

РАЗГОВОР С ТОВАРИЩЕМ ЛЕНИНЫМ


Грудой дел,
суматохой явлений
день отошел,
постепенно стемнев.
Двое в комнате.
Я
и Ленин –
фотографией
на белой стене.
Рот открыт
в напряженной речи,
усов
щетинка
вздернулась ввысь,
в складках лба
зажата
человечья,
в огромный лоб
огромная мысль.
Должно быть,
под ним
проходят тысячи…
Лес флагов…
рук трава…
Я встал со стула,
радостью высвечен,
хочется –
идти,
приветствовать,
рапортовать!
"Товарищ Ленин,
я вам докладываю
не по службе,
а по душе.
Товарищ Ленин,
работа адовая
будет
сделана
и делается уже.
Освещаем, одеваем нищь и оголь,
ширится
добыча
угля и руды…
А рядом с этим,
конешно,
много,
много
разной
дряни и ерунды.
Устаешь
отбиваться и отгрызаться.
Многие
без вас
отбились от рук.
Очень
много
разных мерзавцев
ходят
по нашей земле
и вокруг.
Нету
им
ни числа,
ни клички,
целая
лента типов
тянется.
Кулаки
и волокитчики,
подхалимы,
сектанты
и пьяницы, –
ходят,
гордо
выпятив груди,
в ручках сплошь
и в значках нагрудных…
Мы их
всех,
конешно, скрутим,
но всех
скрутить
ужасно трудно.
Товарищ Ленин,
по фабрикам дымным,
по землям,
покрытым
и снегом
и жнивьём,
вашим,
товарищ,
сердцем
и именем
думаем,
дышим,
боремся
и живем!.."
Грудой дел,
суматохой явлений
день отошел,
постепенно стемнев.
Двое в комнате.
Я
и Ленин –
фотографией
на белой стене.

1929

Мои поэты

ПРИЛОЖЕНИЕ
к ТРЕМ РАЗГОВОРАМ
Часть первая

А.С.ПУШКИН
РАЗГОВОР КНИГОПРОДАВЦА С ПОЭТОМ

Книгопродавец

Стишки для вас одна забава,
Немножко стоит вам присесть,
Уж разгласить успела слава
Везде приятнейшую весть:
Поэма, говорят, готова,
Плод новый умственных затей.
Итак, решите; жду я слова:
Назначьте сами цену ей.
Стишки любимца муз и граций
Мы вмиг рублями заменим
И в пук наличных ассигнаций
Листочки ваши обратим...
О чем вздохнули так глубоко?
Нельзя ль узнать?

Поэт

Я был далеко:
Я время то воспоминал,
Когда, надеждами богатый,
Поэт беспечный, я писал
Из вдохновенья, не из платы.
Я видел вновь приюты скал
И темный кров уединенья,
Где я на пир воображенья,
Бывало, музу призывал.
Там слаще голос мой звучал;
Там доле яркие виденья,
С неизъяснимою красой,
Вились, летали надо мной
В часы ночного вдохновенья!..
Все волновало нежный ум:
Цветущий луг, луны блистанье,
В часовне ветхой бури шум,
Старушки чудное преданье.
Какой-то демон обладал
Моими играми, досугом;
За мной повсюду он летал,
Мне звуки дивные шептал,
И тяжким, пламенным недугом
Была полна моя глава;
В ней грезы чудные рождались;
В размеры стройные стекались
Мои послушные слова
И звонкой рифмой замыкались.
В гармонии соперник мой
Был шум лесов, иль вихорь буйный,
Иль иволги напев живой,
Иль ночью моря гул глухой,
Иль шопот речки тихоструйной.
Тогда, в безмолвии трудов,
Делиться не был я готов
С толпою пламенным восторгом,
И музы сладостных даров
Не унижал постыдным торгом;
Я был хранитель их скупой:
Так точно, в гордости немой,
От взоров черни лицемерной
Дары любовницы младой
Хранит любовник суеверный.

Книгопродавец

Но слава заменила вам
Мечтанья тайного отрады:
Вы разошлися по рукам,
Меж тем как пыльные громады
Лежалой прозы и стихов
Напрасно ждут себе чтецов
И ветреной ее награды.

Поэт

Блажен, кто про себя таил
Души высокие созданья
И от людей, как от могил,
Не ждал за чувство воздаянья!
Блажен, кто молча был поэт
И, терном славы не увитый,
Презренной чернию забытый,
Без имени покинул свет!
Обманчивей и снов надежды,
Что слава? шепот ли чтеца?
Гоненье ль низкого невежды?
Иль восхищение глупца?

Книгопродавец

Лорд Байрон был того же мненья;
Жуковский то же говорил;
Но свет узнал и раскупил
Их сладкозвучные творенья.
И впрямь, завиден ваш удел:
Поэт казнит, поэт венчает;
Злодеев громом вечных стрел
В потомстве дальном поражает;
Героев утешает он;
С Коринной на киферский трон
Свою любовницу возносит.
Хвала для вас докучный звон;
Но сердце женщин славы просит:
Для них пишите; их ушам
Приятна лесть Анакреона:
В младые лета розы нам
Дороже лавров Геликона.

Поэт

Самолюбивые мечты,
Утехи юности безумной!
И я, средь бури жизни шумной,
Искал вниманья красоты.
Глаза прелестные читали
Меня с улыбкою любви;
Уста волшебные шептали
Мне звуки сладкие мои...
Но полно! в жертву им свободы
Мечтатель уж не принесет;
Пускай их юноша поет,
Любезный баловень природы.
Что мне до них? Теперь в глуши
Безмолвно жизнь моя несется;
Стон лиры верной не коснется
Их легкой, ветреной души;
Не чисто в них воображенье:
Не понимает нас оно,
И, признак бога, вдохновенье
Для них и чуждо и смешно.
Когда на память мне невольно
Придет внушенный ими стих,
Я так и вспыхну, сердцу больно:
Мне стыдно идолов моих.
К чему, несчастный, я стремился?
Пред кем унизил гордый ум?
Кого восторгом чистых дум
Боготворить не устыдился?..

Книгопродавец

Люблю ваш гнев. Таков поэт!
Причины ваших огорчений
Мне знать нельзя; но исключений
Для милых дам ужели нет?
Ужели ни одна не стоит
Ни вдохновенья, ни страстей,
И ваших песен не присвоит
Всесильной красоте своей?
Молчите вы?

Поэт

Зачем поэту
Тревожить сердца тяжкий сон?
Бесплодно память мучит он.
И что ж? какое дело свету?
Я всем чужой!.. душа моя
Хранит ли образ незабвенный?
Любви блаженство знал ли я?
Тоскою ль долгой изнуренный,
Таил я слезы в тишине?
Где та была, которой очи,
Как небо, улыбались мне?
Вся жизнь, одна ли, две ли ночи?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И что ж? Докучный стон любви,
Слова покажутся мои
Безумца диким лепетаньем.
Там сердце их поймет одно,
И то с печальным содроганьем:
Судьбою так уж решено.
Ах, мысль о той души завялой
Могла бы юность оживить
И сны поэзии бывалой
Толпою снова возмутить!..
Она одна бы разумела
Стихи неясные мои;
Одна бы в сердце пламенела
Лампадой чистою любви!
Увы, напрасные желанья!
Она отвергла заклинанья,
Мольбы, тоску души моей:
Земных восторгов излиянья,
Как божеству, не нужно ей!..

Книгопродавец

Итак, любовью утомленный,
Наскуча лепетом молвы,
Заране отказались вы
От вашей лиры вдохновенной.
Теперь, оставя шумный свет,
И муз, и ветреную моду,
Что ж изберете вы?

Поэт

Свободу.

Книгопродавец

Прекрасно. Вот же вам совет;
Внемлите истине полезной:
Наш век - торгаш; в сей век железный
Без денег и свободы нет.
Что слава?- Яркая заплата
На ветхом рубище певца.
Нам нужно злата, злата, злата:
Копите злато до конца!
Предвижу ваше возраженье;
Но вас я знаю, господа:
Вам ваше дорого творенье,
Пока на пламени труда
Кипит, бурлит воображенье;
Оно застынет, и тогда
Постыло вам и сочиненье.
Позвольте просто вам сказать:
Не продается вдохновенье,
Но можно рукопись продать.
Что ж медлить? уж ко мне заходят
Нетерпеливые чтецы;
Вкруг лавки журналисты бродят,
За ними тощие певцы:
Кто просит пищи для сатиры,
Кто для души, кто для пера;
И признаюсь - от вашей лиры
Предвижу много я добра.

Поэт

Вы совершенно правы. Вот вам моя рукопись. Условимся.
Collapse )

Мои поэты

ЖЕЛТОЕ И ЧЕРНОЕ

Это не случайное сочетание цветов; похоже, что вся трагическая эпоха располосована на желтое и черное.

ЛЕНИНГРАД

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток..
Декабрь 1930
Мандельштам

У меня окошко
Желтое – точь-в-точь
В дегте меду ложка –
Скрашивает ночь.

Малыши вьются около Гоголя,
Ну а Гоголь на тумбе своей
Пишет повесть о гоголе-моголе
И взбивает желтки фонарей.
Сидоров

Никогда не забуду (он был, или не был,
Этот вечер): пожаром зари
Сожжено и раздвинуто бледное небо,
И на жёлтой заре - фонари.

Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе чёрную розу в бокале
Золотого, как небо, аи.


ФАБРИКА

В соседнем доме окна жолты.
По вечерам - по вечерам
Скрипят задумчивые болты,
Подходят люди к воротам.

И глухо заперты ворота,
А на стене - а на стене
Недвижный кто-то, черный кто-то
Людей считает в тишине.

Я слышу всё с моей вершины:
Он медным голосом зовет
Согнуть измученные спины
Внизу собравшийся народ.

Они войдут и разбредутся,
Навалят на спины кули.
И в желтых окнах засмеются,
Что этих нищих провели.
Блок

Оглядись спокойным взором,
Посмотри: во мгле сырой
Месяц, словно желтый ворон,
Кружит, вьется над землей.
Есенин
У Есенина желтый - обычно цвет созревшего поля или пожухшей травы, или месяц у него желтый - словом, ничего необычного. И вдруг - желтый ворон! как удар под дых. Черная птица - но желтая! Тут уж не погружение, не чересполосица - тут полное слияние.


Желтый и золотой вполне могут рассматриваться как синонимы - как по цвету, так и по звуку (жел - зол). Аи, вино - золотое, как сожженное пожаром желтой зари небо, и в него погружена черная роза. У Мандельштама - наоборот: в черноту то ли зимней Невы, то ли декабрьского дня погружены отражения фонарей - желтые, как рыбий жир или желток. У него еще и осы есть - черно-желто-полосатые.

Чернеет дорога приморского сада,
Желты и свежи фонари.

Без фонарей как смоль был черен невский вал.
Ахматова

Плывет в тоске необьяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.
Бродский


Тротуар в буграх. Меж снеговых развилин
Вмерзшие бутылки голых, черных льдин.
Булки фонарей, и на трубе, как филин,
Потонувший в перьях нелюдимый дым.

И утро шло кровавой банею,
Как нефть разлившейся зари,
Гасить рожки в кают-компании
И городские фонари.
Пастернак

Фонари желтые, нефть черная - у Пастернака те же цвета рядом, но не погружены друг в друга.

Это только беглые наблюдения; никаких выводов. Жду другие примеры.

Общие соображения

БОДЛИВОЙ КОРОВЕ БОГ РОГ НЕ ДАЕТ

Хорошо, что меня не взяли на работу ни в университет, ни в пединститут. Потому что вот сейчас я совсем не понимаю, как бы я это делала – учила будущих филологов.
Что им говорить? Преподносить набор общеизвестных фактов? Но в книгах – даже в учебнике – это изложено полней и точней, к тому же всегда можно вернуться и перечитать. Излагать общепринятую концепцию? Но такой нет – сейчас. Раньше была, но уж ее-то в сотый раз пересказывать и вовсе было муторно.. Излагать собственное толкование? А я что – Лотман? Да и он в этом смысле был крайне осторожен.
Нет, только представить себе – полсотни юных невежд, которых надо учить… Чему?
Что Пушкин родился в мае 1799 года от отца и матери? Это, как и многое прочее, они могут прочесть в книжке. Что Лермонтов был романтик? Так утверждал К.Н.Григорян, тогда как В.А.Мануйлов настаивал, что Михаил Юрьевич – реалист. Этот бесконечный и очень смешной спор не лишен был смысла – он демонстрировал возможность, пусть ограниченную, разных подходов к одному и тому же явлению. Но то было не на вузовской лекции, а на межвузовской конференции. Вот если бы можно было вести занятия, как это принято в творческих вузах, - индивидуально или с небольшими группами. Чтобы слушатели приходили на занятия не с пустыми головами и чистыми тетрадями, а с чем-то, что они хотят обсудить с преподавателем. Но это – уже спецсеминар, а мне предстояло бы объяснять, что Островский живописал быт купечества, а Чехов… Да и вообще – дело даже не в этом. Чему учить филолога? Читать книги? Этому он должен учиться сам всю жизнь. Работать с источниками? Пожалуй. Отрабатывать навыки аналитического мышления? Оно бы и славно, но – не всем доступно. Когда человека учат ремеслу – неважно, танцам, машинописи, кузнечному или швейному делу – он должен получить набор навыков, некую базу, опираясь на которую, он может двигаться дальше, совершенствуя свое мастерство. И это можно проверить. Как проверить качество литературной теории? Как его оценить? Каждый раз – это уникальная по смыслу и сложности задача, инструменты для решения которой придется создавать «здесь и сейчас»; для другой они уже не пригодятся.
И это еще слишком абстрактные рассуждения. Мне, например, объяснили, что придется пересказывать содержание книг, входящих в программу, - рассчитывать на то, что студенты без посторонней помощи одолеют «Дон-Кихота» или «Утраченные иллюзии», не приходилось. Не знаю, так ли оно было на самом деле, не проверяла, но инструкция была такова. И боюсь, что сейчас в этом смысле лучше не стало.

Литература

АНТОН ПАЛЫЧ ЧЕХОВ…

Вот и 29 января 2010 года - 150 лет со дня его рождения. А я отлично помню, как праздновали его столетие. Мне шел тринадцатый год, и я занималась в драмкружке при Доме пионеров. И вот однажды к нам пришел вальяжный мужчина, про которого нам сказали, что это актер ТЮЗа Александр Александрович Славинский. А к нам пришел выбрать участников юбилейного чеховского концерта. И выбрал двоих: мальчика на роль Ваньки Жукова и меня – читать рассказ «Детвора». Какой был мальчик, я за давностью лет не помню. А я была очень маленькая девочка с очень низким голосом и отличной памятью, поэтому выучить наизусть рассказ "Детвора" мне труда не составило. Но интересно не это, а то, что рассказ запомнился на всю жизнь и один эпизод из него до сих пор служит мне разгадкой многих ситуаций:

"...у него самого является охота присоседиться к ним и попытать счастья.
- Погодите, и я сяду играть, - говорит он.
- Ставь копейку!
- Сейчас, - говорит он, роясь в карманах. - У меня копейки нет, но вот есть рубль. Я ставлю рубль.
- Нет, нет, нет... копейку ставь!"

Ну-ка вспомните, сколько раз в жизни с вас требовали копейку, отказываясь от вашего рубля.

Общие соображения

ТИРЕСИЙ

Скудость воображения и неуемное тщеславие породили несметное множество пересказов и продолжений (или, употребляя неаппетитное для русского слуха словцо, - "сиквелов", они же "римейки") популярных текстов - "Властелина колец", "Волшебника Изумрудного города", "Незнайки", "Золотого ключика". Читать их, как правило, невозможно, и зачем люди эти книжонки покупают - мне неведомо. Но я со злорадством (не лучшее чувство, каюсь) отмечаю, что многие сюжеты перелицевать никто не додумался; никому не пришло в голову превратить Гулливера или Робинзона - в женщин. А ведь какое поле для оголтелого сочинительства! И никакой Фоменке не пришло на ум заменить всех исторических деятелей мужчин - дамами. Только представим себе: Наполеон - дама! Александр Македонский - дама! Да куда там...

(no subject)

Василий Пригодич

Сумерки. Обыватель забился в норки.
В Москве – «Добрый вечер». В Риме – «Bona sera».
На полке – пыльный томик Лорки.
Цыганский романсеро.

На родине, в Индии, лотос цветет
С Адама или с потопа.
Цыганы в кибитках кочуют вразлет…
Наивные гости Европы.

Цыганы довольны любой страной.
Любая дорога кремниста.
Шагай степенно, конь вороной.
Бренчи сладострастно монисто.

Романсы – цыганских воль зык.
Воля – цыганская мать.
Цыган для их же пользы
Пытались цивилизовать.

Смеясь, цыганы шатались
По улицам городским.
Но утром – степь вскипала шатрами
И говором звонким людским.

А, ну, цыганочка спляши,
Не для денег, для души.
Алый рОзан в волосах.
Тоска цыганская в глазах.

Что им Парижи, Каиры, Белграды,
Что им мистеры, лорды, сеньоры…
Нация поэтов и конокрадов.
Нация красавцев и сутенеров.

Мелькают страны, дороги-полоски,
Народы, пустыни и бухты.
Цыганский миф Полонского.
Цыганский миф Апухтина.

Жлыч! Поэт с лицом пророка.
«Твоей одежды не коснусь».
Незнакомки и цыганки Блока.
Навевают горестную грусть.

Над Бондами и над Плюшкинами,
Над ревом ракет и звоном цикад
Пишет, наше солнышко Пушкин
Гусиным пером «Цыган».

Жлыч – слово поэта Крученых.
«Твоей одежды не коснусь» - из стихотворения Блока «Русь».


ЮРИЮ ЖИВАГО

«Я гордый римлянин эпохи апостата...»

Во сне свинцовой яростью метнутся
На нежный берег алые валы
Из чадной пещи хмурых революций
Приветливо рукой махнете Вы

Стальной ланцет стального катаклизма
Взносила ввысь державная рука
Вы спрятали останки гуманизма
Под саваном Ванятки-дурака

Исторгнув искры грозное кресало
Зажгло пожар неслыханнейших смут
В огне шипело человечье сало
Вы шли – как Он – на каиафов суд

Брат на врага кретин на супостата
Поднялись закружившись в вихре бед
Как римлянин эпохи Апостата
Все понимая Вы сказали «Нет»

Кровавый пух разрубленных воскрылий
Припудрил Ваш батистовый хитон
Когда надменно топоры рептилий
Долбили среброглавый Киферон

Сегодня мы – печальные потомки
Как крысы в отгоревших закромах
Обшариваем пыльные котомки
Оставленные Вами впопыхах

Маленькая антология

Валентин Берестов

НОФЕЛЕТ

Каким учёным Федя стал!
Кто б мог сравниться с Федею?
Он лето целое листал
Тома энциклопедии.

Людей известных, например,
Он знает всех... до буквы «Р».
— А ну-ка, Федя, дай ответ:
А кто такой был Нофелет?

— Кто? Нофелет? Ах, Нофелет...
Скажу я вам на это,
Что стыдно людям ваших лет
Не знать про Нофелета!

Жил в древнем Риме Нофелет,
Не то мудрец, не то поэт...

Откуда только знает он
Такого мудреца?
Мы просто слово «те-ле-фон»
Прочли ему с конца.

А получился «Но-фе-лет»,
Не то мудрец, не то поэт.


Римма Казакова

ПОМПЕЯ

В конце печальной эпопеи,
перевернувшей жизнь мою,
я на развалинах Помпеи,
ошеломленная, стою.

В нас человек взывает зверем,
мы в гибель красоты не верим.
Жестокость!
Парадокс!
Абсурд!
В последний миг последней боли
мы ждем предсмертной высшей воли,
вершащей справедливый суд.

Но вот лежит она под пеплом,
отторгнутым через века,
из огненного далека
с моим перекликаясь пеклом.

И, негодуя, и робея,
молила, плакала, ждала.
Любовь, заложница, Помпея,
зачем, в стихи макая перья,
такой прекрасной ты была?

Захлестнута глухой тоской я.
Нет, гибнуть не должно такое!
Ах, если бы! О, если бы...
Но под ногами - битый мрамор:
обломки дома или храма,
осколки жизни и судьбы.

Вернусь домой к одной себе я,
найду знакомого плебея
по телефону, доложив,
что хороша была Помпея!
А Рим...
Рим, Вечный город, жив.