Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Общие соображения

Как мне надоели разговоры о «самореализации»! Было б что реализовать…
А на самом деле важно-то вот что:
«…по дороге на костер (или, как в данном случае, на пьедестал почета – gg.) смотри себе под ноги - не толкни старую женщину, не урони на землю ребенка, не отдави лапу собаке... «
А.Я.Бруштейн. Дорога уходит в даль.
Или, как говорил старенький литовский пастор, - «туфельки надо ставить ровно».

Маленькая антология

Арсений Тарковский

АНЖЕЛО СЕККИ

- Прости, мой дорогой
мерцовский экваториал!
Слова Секки

Здесь, в Риме, после долгого изгнанья,
Седой, полуслепой, полуживой,
Один среди небесного сиянья,
Стоит он с непокрытой головой.

Дыханье Рима - как сухие травы.
Привет тебе, последняя ступень!
Судьба лукава, и цари не правы,
А все-таки настал и этот день.

От мерцовского экваториала
Он старых рук не в силах оторвать;
Урания не станет, как бывало,
В пустынной этой башне пировать.

Глотая горький воздух, гладит Секки
Давным-давно не чищенную медь.
- Прекрасный друг, расстанемся навеки,
Дай мне теперь спокойно умереть.

Он сходит по ступеням обветшалым
К небытию, во прах, на Страшный суд,
И ласточки над экваториалом,
Как вестницы забвения, снуют.

Еще ребенком я оплакал эту
Высокую, мне родственную тень,
Чтоб, вслед за ней пройдя по белу свету,
Благословить последнюю ступень.


На черной трубе погорелого дома
Орел отдыхает в безлюдной степи.
Так вот что мне с детства так горько знакомо:
Видение цезарианского Рима —
Горбатый орел, и ни дома, ни дыма...
А ты, мое сердце, и это стерпи.
Collapse )

Сближения

"КОЛО ЁЛОЧКИ"

Часть 4
Константин Паустовский
Сказочник
В тот зимний вечер, о котором я рассказываю, у нас в семье украшали елку. По этому случаю взрослые отправили меня на улицу, чтобы я раньше времени не радовался ёлке.
Я никак не мог понять, почему нельзя радоваться раньше какого-то твердого срока. По-моему, радость была не такая частая гостья в нашей семье, чтобы заставлять нас, детей, томиться, дожидаясь ее прихода.
Но как бы там ни было, меня услали на улицу.
Наступило то время сумерек, когда фонари еще не горели, но могли вот-вот зажечься. И от этого "вот-вот", от ожидания внезапно вспыхивающих фонарей у меня замирало сердце.
Я хорошо знал, что в зеленоватом газовом свете тотчас появятся в глубине зеркальных магазинных витрин разные волшебные вещи: коньки "Снегурка", витые свечи всех цветов радуги, маски клоунов в маленьких белых цилиндрах, оловянные кавалеристы на горячих гнедых лошадях, хлопушки и золотые бумажные цепи. Непонятно почем, но от этих вещей сильно пахло клейстером и скипидаром.
Я знал со слов взрослых, что этот вечер был совершенно особенный. Чтобы дождаться такого же вечера, нужно было прожить еще сто лет. А это, конечно, почти никому не удастся.
Я спросил у отца, что значит "особенный вечер". Отец объяснил мне, что этот вечер называется так потому, что он не похож на все остальные.
Действительно, тот зимний вечер в последний день девятнадцатого века не был похож на все остальные. Снег падал медленно и очень важно, и хлопья его были такие большие, что, казалось, с неба слетают на город легкие белые цветы. И по всем улицам слышался глухой перезвон извозчичьих бубенцов.
Когда я вернулся домой, елку тотчас зажгли и в комнате началось такое веселое потрескиванье свечей, будто вокруг беспрерывно лопались сухие стручки акации.
Около елки лежала толстая книга - подарок от мамы. Это были сказки Христиана Андерсена.
Я сел под елкой и раскрыл книгу. В ней было много цветных картинок, прикрытых папиросной бумагой. Приходилось осторожно отдувать эту бумагу, чтобы рассмотреть эти картинки, липкие от краски.
Там сверкали бенгальским огнем стены снежных дворцов, дикие лебеди летели над морем, в котором отражались розовые облака, и оловянные солдатики стояли на часах на одной ноге, сжимая длинные ружья.
Я начал читать и зачитался так, что, к огорчению взрослых, почти не обратил внимания на нарядную елку...

Может быть, мальчик читал вот эту сказку?
Collapse )

Сближения

"КОЛО ЕЛОЧКИ"

Часть 2

А.Н.Толстой
Детство Никиты
ЕЛКА

В гостиную втащили большую мерзлую елку. Пахом долго стучал и тесал топором, прилаживая крест. Дерево наконец подняли, и оно оказалось так высоко, что нежно-зеленая верхушечка согнулась под потолком.
От ели веяло холодом, но понемногу слежавшиеся ветви ее оттаяли, поднялись, распушились, и по всему дому запахло хвоей. Дети принесли в гостиную вороха цепей и картонки с украшениями, подставили к елке стулья и стали ее убирать. Но скоро оказалось, что вещей мало. Пришлось опять сесть клеить фунтики, золотить орехи, привязывать к пряникам и крымским яблокам серебряные
веревочки. За этой работой дети просидели весь вечер, покуда Лиля, опустив голову с измятым бантом на локоть, не заснула у стола.
Настал сочельник. Елку убрали, опутали золотой паутиной, повесили цепи и вставили свечи в цветные защипочки. Когда все было готово, матушка сказала:
- А теперь, дети, уходите, и до вечера в гостиную не заглядывать.
В этот день обедали поздно и наспех, - дети ели только сладкое - шарлотку. В доме была суматоха. Мальчики слонялись по дому и ко всем приставали - скоро ли настанет вечер?...
Солнце страшно медленно ползло к земле, розовело, застилалось мглистыми облачками, длиннее становилась лиловая тень от колодца на снегу.
Наконец матушка велела идти одеваться. Никита нашел у себя на постели синюю шелковую рубашку, вышитую елочкой по вороту, подолу и рукавам, витой поясок с кистями и бархатные шаровары. Никита оделся и побежал к матушке. Она пригладила ему гребнем волосы на пробор, взяла за плечи, внимательно поглядела в лицо и подвела к большому красного дерева трюмо.
В зеркале Никита увидел нарядного и благонравного мальчика. Неужели это был он?
- Ах, Никита, Никита, - проговорила матушка, целуя его в голову, - если бы ты всегда был таким мальчиком.
Никита на цыпочках вышел в коридор и увидел важно идущую ему навстречу девочку в белом. На ней было пышное платье с кисейными юбочками, большой белый бант в волосах, и шесть пышных локонов с боков ее лица, тоже сейчас неузнаваемого, спускались на худенькие плечи.
Подойдя, Лиля с гримаской оглядела Никиту.
- Ты что думал - это привидение, - сказала она, - чего испугался? - и прошла в кабинет и села там с ногами на диван. Никита тоже вошел за ней и сел на диван, на другой его конец. В комнате горела печь, потрескивали дрова, рассыпались угольками. Красноватым мигающим светом были освещены спинки кожаных кресел, угол золотой рамы на стене, голова Пушкина между шкафами.
Лиля сидела не двигаясь. Было чудесно, когда светом печи освещались ее щека и приподнятый носик. Появился Виктор в синем мундире со светлыми пуговицами и с галунным воротником, таким тесным, что трудно было разговаривать.
Виктор сел в кресло и тоже замолчал. Рядом, в гостиной, было слышно, как матушка и Анна Аполлосовна разворачивали какие-то свертки, что-то ставили на пол и переговаривались вполголоса. Виктор подкрался было к замочной щелке, по с той стороны щелка была заложена бумажкой.
Затем в коридоре хлопнула на блоке дверь, послышались голоса и много мелких шагов. Это пришли дети из деревни. Надо было бежать к ним, но Никита не мог пошевелиться. В окне на морозных узорах затеплился голубоватый свет.
Лиля проговорила тоненьким голосом:
- Звезда взошла.
И в это время раскрылись двери в кабинет. Дети соскочили с дивана. В гостиной от пола до потолка сияла елка множеством, множеством свечей. Она стояла, как огненное дерево, переливаясь золотом, искрами, длинными лучами. Свет от нее шел густой,
теплый, пахнущий хвоей, воском, мандаринами, медовыми пряниками.
Дети стояли неподвижно, потрясенные. В гостиной раскрылись другие двери, и, теснясь к стенке, вошли деревенские мальчики и девочки. Все они были без валенок, в шерстяных чулках, в красных, розовых, желтых рубашках, в желтых, алых, белых платочках.
Тогда матушка заиграла на рояле польку. Играя, обернула к елке улыбающееся лицо и запела:
- Журавлины долги ноги Не нашли пути-дороги...
Никита протянул Лиле руку. Она дала ему руку и продолжала глядеть на свечи, в синих глазах ее, в каждом глазу горело по елочке. Дети стояли не двигаясь. Аркадий Иванович подбежал к толпе мальчиков и девочек, схватил за руки и галопом помчался с ними вокруг елки. Полы его сюртука развевались. Бегая, он прихватил еще двоих, потом Никиту, Лилю, Виктора, и наконец все дети закружились хороводом вокруг елки.
- Уж я золото хороню, хороню. Уж я серебро хороню, хороню... - запели деревенские.
Никита сорвал с елки хлопушку и разорвал ее, в ней оказался колпак со звездой. Сейчас же захлопали хлопушки, запахло хлопушечным порохом, зашуршали колпаки из папиросной бумаги.
Collapse )

Сближения

"КОЛО ЁЛОЧКИ"

Часть 1.

Михаил Зощенко
ЕЛКА
В этом году мне исполнилось, ребята, сорок лет. Значит, выходит, что я сорок раз видел новогоднюю елку. Это много!
Ну, первые три года жизни я, наверно, не понимал, что такое елка. Наверно, мама выносила меня на ручках. И, наверно, я своими черными глазенками без интереса смотрел на разукрашенное дерево.
А когда мне, дети, ударило пять лет, то я уже отлично понимал, что такое елка.
И я с нетерпением ожидал этого веселого праздника. И даже в щелочку двери подглядывал, как моя мама украшает елку.
А моей сестренке Леле было в то время семь лет. И она была исключительно бойкая девочка.
Она мне однажды сказала:
- Минька, мама ушла на кухню. Давай пойдем в комнату, где стоит елка, и поглядим, что там делается.
Вот мы с сестренкой Лелей вошли в комнату. И видим: очень красивая елка. А под елкой лежат подарки. А на елке разноцветные бусы, флаги, фонарики, золотые орехи, пастилки и крымские яблочки.
Моя сестренка Леля говорит:
- Не будем глядеть подарки. А вместо того давай лучше съедим по одной пастилке.
И вот она подходит к елке и моментально съедает одну пастилку, висящую на ниточке.
Я говорю:
- Леля, если ты съела пастилочку, то я тоже сейчас что-нибудь съем.
И я подхожу к елке и откусываю маленький кусочек яблока.
Леля говорит:
- Минька, если ты яблоко откусил, то я сейчас другую пастилку съем и вдобавок возьму себе еще эту конфетку.
А Леля была очень такая высокая, длинновязая девочка. И она могла высоко достать.
Она встала на цыпочки и своим большим ртом стала поедать вторую пастилку.
А я был удивительно маленького роста. И мне почти что ничего нельзя было достать, кроме одного яблока, которое висело низко.
Я говорю:
- Если ты, Лелища, съела вторую пастилку, то я еще раз откушу это яблоко.
И я снова беру руками это яблочко и снова его немножко откусываю.
Леля говорит:
- Если ты второй раз откусил яблоко, то я не буду больше церемониться и сейчас съем третью пастилку и вдобавок возьму себе на память хлопушку и орех.
Тогда я чуть не заревел. Потому что она могла до всего дотянуться, а я нет.
Я ей говорю:
- А я, Лелища, как поставлю к елке стул и как достану себе тоже что-нибудь, кроме яблока.
И вот я стал своими худенькими ручонками тянуть к елке стул. Но стул упал на меня. Я хотел поднять стул. Но он снова упал. И прямо на подарки.
Леля говорит:
- Минька, ты, кажется, разбил куклу. Так и есть. Ты отбил у куклы фарфоровую ручку.
Тут раздались мамины шаги, и мы с Лелей убежали в другую комнату.
Леля говорит:
- Вот теперь, Минька, я не ручаюсь, что мама тебя не выдерет.
Я хотел зареветь, но в этот момент пришли гости. Много детей с их родителями.
Collapse )

Сближения

КАМЕННЫЕ БАБЫ
(продолжение)
У Чехова в "Трех сестрах" есть старуха-нянька, против присутствия которой в доме яростно протестует узурпаторша Наташа. Она ведь хочет заграбастать, подмять под себя весь прозоровский дом с его историей, и ей совершенно не нужна живая свидетельница того, что все было не так, как хочет Наташа. А у Достоевского такая смыслообразующая опора не только дома Епанчиных, но всего романа "Идиот" в целом - конечно, Лизавета Прокофьевна; "каменности" в ней немного, ровно столько, чтобы удерживать рушащиеся стены, но именно она знает, что должно. В "Некуда" Лескова такова тетка Лизы Бахаревой, игуменья; и такой со временем обещает стать Женни Гловацкая. В "Евгении Онегине" не мать Татьяны, "хозяйствующий субъект", а няня Филипьевна - душа и опора дома; и Татьяне предстоит стать такой же опорой - ее нравственная стойкость испытывается у нас на глазах. А вот Тургенева занимали не стойкость, не сохранение, а движение вперед; у него этих кариатид не найдешь, в центре его мира - девушка-волна, изменяющаяся и влекущая за собой всякого, попавшего в это течение. Только в "Отцах и детях" в центр поставлена женщина другого, "статуарного" типа - Одинцова. Недаром Базаров, который сам - движение, тянется к ней. Первое, что он о ней говорит - "экое роскошное тело!", но только глупенький Аркадий может усмотреть в этом цинизм; на самом деле это почти невольная хвала постоянству природы и красоты; а потом ведь Базаров говорит почти как герой Достоевского - "одного безумия люди" они с Одинцовой, стоит вспомнить, какое впечатление произвел на Тургенева прототип Базарова - "вырастающий из земли".

Сближения

Сопоставление это не пришло бы мне в голову, если б я не стала смотреть "Линию жизни" с Татьяной Панковой - старейшей актрисой Малого театра. Она по ходу беседы вспомнила, как читала в госпитале одну из "Сказок об Италии" Горького - ту, где мать убивает сына-предателя. Тут я сообразила, что сюжет этот в русской литературе (да и истории - но об этом чуть позже) уже был...

Гоголь "Тарас Бульба"
...И видел он перед собою одного только страшного отца. - Ну, что ж теперь мы будем делать? - сказал Тарас, смотря прямо ему в очи. Но ничего не знал на то сказать Андрий и стоял,
утупивши в землю очи. - Что, сынку, помогли тебе твои ляхи? Андрий был безответен. - Так продать? продать веру? продать своих? Стой же, слезай с коня!
Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановился ни жив ни мертв перед Тарасом. - Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью! - сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье. Бледен как полотно был Андрий; видно было, как тихо шевелились уста его и как он произносил чье-то имя; но это не было имя отчизны, или матери, или братьев - это было имя прекрасной полячки.
Тарас выстрелил. Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис он головой и повалился на траву, не сказавши ни одного слова. Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный труп...

Максим Горький Из "Сказок об Италии"
...Гражданка и мать, она думала о сыне и родине: во главе людей, разрушавших город, стоял её сын, весёлый и безжалостный красавец; ещё недавно она смотрела на него с гордостью, как на драгоценный свой подарок родине, как на добрую силу, рождённую ею в помощь людям...
...И вот она пред человеком, которого знала за девять месяцев до рождения его, пред тем, кого она никогда не чувствовала вне своего сердца,- в шёлке и бархате он пред нею, и оружие его в драгоценных камнях. Всё - так, как должно быть; именно таким она видела его много раз во сне - богатым, знаменитым и любимым.
- Мать! - говорил он, целуя её руки. - Ты пришла ко мне, значит, ты поняла меня, и завтра я возьму этот проклятый город!...
...И задремал на груди матери, как ребёнок.
Тогда она, накрыв его своим чёрным плащом, воткнула нож в сердце его, и он, вздрогнув, тотчас умер - ведь она хорошо знала, где бьётся сердце сына. И, сбросив труп его с колен своих к ногам изумлённой стражи, она сказала в сторону города:
- Человек - я сделала для родины всё, что могла; Мать - я остаюсь со своим сыном! Мне уже поздно родить другого, жизнь моя никому не нужна.
И тот же нож, ещё тёплый от крови его - её крови,- она твёрдой рукою вонзила в свою грудь и тоже верно попала в сердце,- если оно болит, в него легко попасть.

А чтобы никто не подумал, что этот сюжет я усматриваю только в родной литературе - вот:

Мериме Маттео Фальконе
...- Значит, этот ребенок первый в нашем роду стал предателем.
Рыдания и всхлипывания Фортунато усилились, а Фальконе по-прежнему не сводил с него своих рысьих глаз. Наконец он стукнул прикладом о землю и, вскинув ружье на плечо, пошел по дороге в "маки", приказав Фортунато следовать за ним. Мальчик повиновался...
...Фальконе, пройдя шагов двести по тропинке, спустился в небольшой овраг. Попробовав землю прикладом, он убедился, что земля рыхлая и что копать ее будет легко. Место показалось ему пригодным для исполнения его замысла.
- Фортунато! Стань у того большого камня.
Исполнив его приказание, Фортунато упал на колени.
- Молись!
- Отец! Отец! Не убивай меня!
- Молись! - повторил Маттео грозно.
Запинаясь и плача, мальчик прочитал "Отче наш" и "Верую". Отец в конце каждой молитвы твердо произносил "аминь".
- Больше ты не знаешь молитв?
- Отец! Я знаю еще "Богородицу" и литанию, которой научила меня тетя.
- Она очень длинная... Ну все равно, читай.
Литанию мальчик договорил совсем беззвучно.
- Ты кончил?
- Отец, пощади! Прости меня! Я никогда больше не буду! Я попрошу дядю капрала, чтобы Джаннетто помиловали!
Он лепетал еще что-то; Маттео вскинул ружье и, прицелившись, сказал:
- Да простит тебя бог!
Фортунато сделал отчаянное усилие, чтобы встать и припасть к ногам отца, но не успел. Маттео выстрелил, и мальчик упал мертвый.
Даже не взглянув на труп, Маттео пошел по тропинке к дому за лопатой...

Тот же сюжет в русской истории - Иван Грозный и Петр Первый, убивающие своих сыновей. Истории других стран не касаюсь, но и там можно найти немало страшных примеров.

А напоследок - ответ Мордаунта, сына миледи, мушкетерам, убившим его мать и объясняющим ему, как она была ужасна: "Это была моя мать!" Я вот думаю, что дети, прочитавшие эту книгу в 30-40-е годы, вряд ли с легким сердцем отрекались от своих родителей. Ох, вредный писатель Дюма-пер - в отличие от вышецитированных.

Достоевский

Вот еще: не видела упоминаний разительного сходства сцен с детьми в швейцарском уединении Мышкина («Идиот») и с «мальчиками» Алеши Карамазова; метание камней, преследование жертвы - и внезапная любовь к ней после горячих речей «идиота» и «монаха». Похоже, окончательная, несомненная (для Достоевского) «прекрасность» (этическая, конечно) героя не достигается без того, чтобы поставить его в соприкосновение с детьми, с ребенком; а уж когда Достоевский дает картинку (пусть мимолетную) из детства персонажа – это знак его человеческого достоинства: девочка Соня в «Подростке» и сам Аркадий младенцем у матери на руках есть, а Версилов всегда взрослый; Мышкин-ребенок – в воспоминаниях, но есть, Настасья Филипповна и Аглая – тоже; а про Лизавету Прокофьевну сама она свидетельствует, что она сущий ребенок. И в «Братьях Карамазовых» есть Митя-мальчик и Алеша-младенец (не
говоря уж о сне Мити с «дитём» и алешиных «мальчиках»), даже старец
Зосима показан мальчиком (а младенец, о котором плачет пришедшая к
нему крестьянка - Алешенька, кстати!), а вот Ивана ребенком мы не видим, хотя именно он говорит о «детках»; говорит – вот именно; «билет творцу» за «слезинку» проще возвратить, чем Алеше решить «расстрелять!» или Лизавете Прокофьевне решиться остаться ночевать подле больного Ипполита, только что оскорбившего ее. Теоретик Иван, вот что; жизнь живая, пусть и недолжная, с ума его сводит; но все не так просто: Смердякова, Ставрогина и даже Петрушу Верховенского нам тоже дают увидеть детьми, пусть и в чужих рассказах (а как еще?). И еще: затасканная, затертая цитата о "слезинке ребенка", которой не стоит никакая будущая гармония, - это ведь сочинение, теоретический тезис Ивана; а вот о слезинке, которая блеснула на щеке Лизаветы Прокофьевны, хлопочущей над задыхающимся Ипполитом, вспоминают не часто. А между тем это миг истинной, не умозрительной гармонии, миг единения оскорбленного и оскорбителя - "подставь левую щеку"...

Достоевский

А вот снова "пушкинские" связи, на сей раз старое наблюдение: в "Братьях Карамазовых" доктор Герценштубе, давая показания на процессе, пересказывает сцену своей встречи с выросшим Митей, до мелочей напоминающую сцену такой же встречи старого наставника-немца с повзрослевшим учеником в "Арапе Петра Великого".

И еще о Достоевском: недавно разговаривали с одним знакомым о том, что ему почему-то симпатичен Свидригайлов и непонятно сумасшествие Версилова, я ответила что-то необязательное, а теперь думаю: Свидригайлов, Версилов, Ставрогин - вариации одного разряда людей - нравственно несостоятельных, этически бессильных; двое из них кончают самоубийством, третий - временным умопомешательством, попыткой самоубийства (а до того - попыткой убийства) и переменой участи; это Версилов, и к нему автор милосерднее всех; все трое пытаются спастись через женщину, но София-мудрость только с одним из них, и дети только у одного из них; и вот еще: чтобы герой спасся, должно быть принесено в жертву дитя: нерожденный младенец беременной Лизаветы в "Преступлении и наказании", выкидыш дочери Версилова (тоже Лизы) в "Подростке", а в "Бесах" мерещащийся помешанной Хромоножке утопленный "младенчик" - не было младенца, так ведь и Ставрогину спасение заказано; загубил – пусть не своими руками, а попустительством – Матрешу; и сын его от Марьи Шатовой умер; а дитя загубленное есть еще в рассказе Макара Долгорукого; символика прозрачная - это Христос, конечно, распятый "за ны"; а предок всем им указан в "Бесах" и угадан Достоевским в Пушкинской речи - Печорин, конечно.