Советский неореализм с душком. О новом проекте Академии художеств



"Советский неореализм. 1953-1968". Фрагмент экспозиции. Петербург, НИМ РАХ, ноябрь-декабрь 2012

В ноябре мы писали об открытии выставки «Советский неореализм. 1953-1968» в залах Научно-исследовательского музея Российской Академии художеств. 9 Декабря выставка в Петербурге закрылась с тем, чтобы через неделю открыться в Москве в Новом Манеже. Ниже публикуем мнение о выставке и статьях, помещённых в её каталоге.

Collapse )
Постоянная версия статьи: Иванов С. Неоакадемизм с душком. О новом проекте Академии художеств


(no subject)

"Когда пришли за коммунистами, я промолчал, потому что не был коммунистом. Когда пришли за евреями, я промолчал, потому что не был евреем. Когда пришли за католиками, я промолчал, потому что был протестантом. А когда пришли за мной, к этому времени не осталось никого, кто мог бы вступиться за меня."
Мартин Нимёллер

(no subject)

Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. В городах целый день били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли согласиться; остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, -- но тотчас же начинали что-нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше. Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса.

(no subject)

Россия — империя каталогов; она замечательна, если читать ее как собрание этикеток; но бойтесь заглянуть дальше заголовков! Если вы откроете книгу, то не найдете ничего из обещанного: все главы в ней обозначены, но каждую еще предстоит написать...
В царстве фасадов, неведомых горестей, беззвучных криков и бесплодных просьб сама юриспруденция превратилась в обольщение честолюбия и вносит свой вклад в создание того великолепного оптического обмана, той декорации, какую предъявляют иностранцам под именем Российской империи. Вот как низко могут пасть политика, религия, правосудие, милосердие, святая истина, если народ столь неудержимо стремится как можно скорее явиться на древнем театре мира, отказывается прозябать в плодотворной безвестности и предпочитает быть ничем — лишь бы не ждать, лишь бы немедля произвести впечатление на соседей! Солнечные лучи помогают созреть плоду, но испепеляют зерно.
Астольф Кюстин Россия в 1839 году

Литература

"В то отдалённое время в Византии, или в нынешнем Константинополе, и во
всём царстве Византийском было много споров о вере и благочестии, и за этими
спорами у людей разгорались страсти, возникали распри и ссоры, а от этого
выходило, что хотя все заботились о благочестии, но на самом деле не было ни
мира, ни благочестия. Напротив того, в низших людях тогда было много самых
скверных пороков, про которые и говорить стыдно, а в высших лицах царило
всеобщее страшное лицемерие. Все притворялись богобоязненными, а сами жили
совсем не по-христиански: все злопамятствовали, друг друга ненавидели, а к
низшим, бедным людям не имели сострадания; сами утопали в роскоши и нимало
не стыдились того, что простой народ в это самое время терзался в
мучительных нуждах. Обеднявших брали в кабалу или в рабство, и нередко
случалось, что бедные люди даже умирали с голода у самых дверей пировавших
вельмож. При этом простолюдины знали, что именитые люди и сами между собой
беспрестанно враждовали и часто губили друг друга. Они не только клеветали
один на другого царю, но даже и отравляли друг друга отравами на званых
пирах или в собственных домах, через подкуп кухарей и иных приспешников.
Как сверху, так и снизу всё общество было исполнено порчей".
Лесков. СКОМОРОХ ПАМФАЛОН

(no subject)

ЖОНГЛЕР БОГОМАТЕРИ

Памяти Григория Горина
Я расскажу вам старинную быль,
По крайности, попытаюсь.
Жил в Париже веселый жонглер
Веков этак шесть назад.

Потертый коврик под мышкой носил,
Колпак с бубенцом - на затылке.
На площадях веселил горожан,
Пел он и кувыркался.

Они ему швыряли гроши -
На хлеб и вино хватало.
А в храме он никогда не бывал,
Свечки там не поставил.

Кюре при виде его плевал,
Аббат грозил отлученьем...
Однажды, измучен трудом и жарой,
Забрел он, ища прохлады,

В огромный собор, где мраморный пол
Ступни холодил босые.
А с заалтарной стены на него
Смотрела с улыбкой Дева.

Он что-то слышал про эту Мать
И грусть заметил в улыбке.
Ее захотел он развеселить
И, коврик свой расстеливши,

Ей показал свое мастерство -
Прыжки, кульбиты, чечетку...
В дальнем углу молился мясник,
Его возмутило глумленье,

И вот он стражу зовет и кричит:
- Богохульство! Ересь! Кощунство!
И стража, бряцая оружием, в храм
Несется - схватить жонглера,

Связать, заковать, отвести в тюрьму!
По нем инквизиция плачет!
Но видят все, застывши в дверях:
Дева сошла с картины

И пот со лба жонглера платком
Отерла рукою нежной
И воротилась в раму назад,
Крестом его осеняя.

С тех пор не стал богаче бедняк,
Все так же плясал он и прыгал,
И только снимал свой дурацкий колпак,
Когда проходить случалось

Ему мимо церкви -- той ли, другой...
О чуде память осталась:
Жонглер Богоматери - так народ
Прозвал шута и бродягу.
...................................

Так что скачите и пойте, певцы,
До пота, седьмого пота.
Авось улыбнется грустящая Мать
И вас от беды укроет.
22.6.99

Общие соображения

ПРИЗЫВ

В очередной дискуссии о необходимости призыва некто орал:
«А кто родину будет защищать? Пушкин?
Да. ПУШКИН. Нет лучшей защиты, лучшей опоры, лучшего покрова, чем русская культура с Пушкиным в сердце. И не смейтесь – смех без причины признак дурачины.

Мои поэты

ЕДИНАЯ РОССИЯ

Вряд ли Ходасевич слышал зэковское присловье «не верь, не бойся, не проси». Тем не менее:

Не жди, не уповай, не верь:
Всё то же будет, что теперь.
Глаза усталые смежи,
В стихах, пожалуй, ворожи,
Но помни, что придет пора
И шею брей для топора.

Мои поэты

ОГЛЯНИСЬ

In memoriam
А вы, мои друзья последнего призыва!
Чтоб вас оплакивать, мне жизнь сохранена.
Над вашей памятью не стыть плакучей ивой,
А крикнуть на весь мир все ваши имена!
Да что там имена! Ведь все равно — вы с нами!..
Все на колени, все! Багряный хлынул свет!
И ленинградцы вновь идут сквозь дым рядами —
Живые с мертвыми: для славы мертвых нет.
Август 1942, Дюрмень
АХМАТОВА

Не лучшие стихи. Этот натужный пафос, подозрительный по стилю, - что позволяет поэту использовать его? А вот что:

Сменяйтесь времена, катитесь в вечность годы,
Но некогда весна бессменная придет.
Жив Бог! Жива душа! И царь земной природы,
Воскреснет человек: у Бога мертвых нет!
ГНЕДИЧ