| Маленькая антология |
[Июл. 5, 2009|01:44 pm] |
Наталия Шиндина
Размышления в темпе Largo
За окном неспешно умирает вторник.
Тлен опавших листьев как остатки грима
Кисточкой-метлою убирает дворник
С мокрого асфальта в трещинах-морщинах.
Год от года осень старше и степенней.
Мне невыносимо, глупой истеричке,
Ждать, когда же треснет вдоль по швам терпенье.
Только слишком прочны ниточки-привычки.
И обрывки писем и звонков случайных
Мечутся как листья по пустой аллее.
И слова-пилюли золотом молчанья
Покрывать как лаком с каждым днем труднее.
И уже быстрее тлеет сигарета,
Зеркала все чаще выглядят угрюмо,
По дороге к дому вместо книг газеты…
Остается только равнодушно думать,
Что еще лет двадцать и прощай кокетство,
Обменять придется видимость эффекта
На необходимость впасть бессрочно в детство
И носить в карманах липкие конфеты
В качестве замены дозы инсулина.
И, слегка смущаясь, от врачей украдкой
Покупать раз в месяц к чаю сдобу с тмином.
Да шутить, что с горькой лучше, чем со сладким.
И всего-то счастья — памятные даты,
Аромат герани как залог уюта,
В пику двум соседкам не носить халаты,
Красть у фотографий прошлого минуты.
И уже, пожалуй, глупо и нелепо
Сожалеть о том, что раньше не успелось.
За окном неспешно умирает лето.
Это только осень, это просто зрелость…
Олег Горшков
Звонарь
Вот мир, вот древний град – всё со-подчинено
в согласье с ноябрём и вязкостью столетья.
Густеет снегопад, молчаньем полон, но
частит блажной звонарь, захлёбываясь лестью
летейским небесам, сулящим зябкий рай,
и хлябь на всех путях, как в Рим, ведущих к ДЕЗу.
На вышедший в тираж ржавеющий трамвай
ложится тихий снег, в предзимнюю аскезу
впадают мир и град, и всё предрешено –
оцепененье сфер и оскуденье музык,
и жизнь самой себя бедней и старше, но
кафтан ноябрьской мглы и ей, потешной, узок,
тем более что век безвременью сродни –
лакуна, прочерк, тень меж альфой и омегой.
Звонарь неутомим, он, может быть, один
почувствовал: вот снег, трамвай, что утлым снегом
объят и тонет в нём, вот обветшавший свет
над замершей рекой и телефонной будкой,
всё на своих местах, но града всё же нет,
и мира нет за ним, и не было, как будто –
есть только человек, живущий наугад,
качнувший небеса с отвагой непокорной.
Всё гуще, всё тесней подробный снегопад,
и внемлют мир и град мольбе и непокою
хмельного дурака, но неисповедим
и неизбывен снег над каменным ковчегом,
и как ни вязок век, ты всё ещё в пути,
и всё частит звонарь, смеясь над зыбким веком.
( Read more... ) |
|
|
| Сближения |
[Июл. 2, 2009|05:51 pm] |
ОПЯТЬ ОБ ЛЕСКОВА
В праздных моих измышлениях как-то сошлись "Морская царевна" Лермонтова и "Островитяне" Лескова. И, продолжая вглядываться, увидела я вдруг, что лермонтовский сюжет (гибель неземного существа от руки жестокого юноши) живет в "Островитянах". Вот портрет Манички Норк, нарисованный Истоминым и подаренный им на ее именины:
( Read more... ) |
|
|
| Сближения |
[Июл. 1, 2009|04:17 am] |
«Я БЫ СУЗИЛ…»
Лепорелло
Что, какова?
Дон Гуан
Ее совсем не видно
Под этим вдовьим черным покрывалом,
Чуть узенькую пятку я заметил.
Лепорелло
Довольно с вас. У вас воображенье
В минуту дорисует остальное;
Оно у нас проворней живописца,
Вам все равно, с чего бы ни начать,
С бровей ли, с ног ли.
Пушкин. «Каменный гость»
Хороша-то она, впрочем, хороша; кажется, хороша. Ведь она и других с ума
сводит. Высокая и стройная. Очень тонкая только. Мне кажется, ее можно всю в
узел завязать или перегнуть надвое. Следок ноги у ней узенький и длинный -
мучительный. Именно мучительный.
Достоевский. «Игрок» |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 30, 2009|01:20 pm] |
Наталия
Сон из прошлой жизни
Вы в прошлой жизни были мной любимы,
Я помню рот Ваш и надменность брови.
Мы с Вами жили в самом сердце Рима,
Где солнце на закате цвета крови.
Я помогала смешивать Вам краски,
И мыла кисти, и ночами грела…
Вы были так пугающе прекрасны,
Что я ослепнуть иногда хотела.
Я ревновала Вас к безмерно белым
Холстам, что крали у меня объятья,
К натурщицам с повадками пантеры,
А Вы меня, смешно сказать, - к тетрадям.
Так жили мы, хоть бедно, но в веселье,
любя друг друга до изнеможенья!
Я назвала Вас богом карусельным
в последнем, посвященном Вам, катрене.
Так жили мы! Любовь, стихи, холсты!
В мансарде ветхой, у звезды в кармане...
...любимая, твой чай давно остыл,
к тому же, девочка, какой я итальянец.
Наталия Осташева
Такие дела
— Ни кроли, ни брассы, не точены лясы, ни сразу с тремя, ни удар по мячу, ни рыба, ни мясо, но всё извинялся за рыбу, за мясо, за всё по чуть-чуть. Он словно освистан — ни мистер, ни твистер, по росту пиджак, недырявый карман, свой врач и стилист… Но махнули по триста — и вот он, пожалуйста, новый роман. Бессонные чаты, тавро и печати, мосты и прогулки, зонты и пальто. И где-то кричали, что в самом начале неправ был Драгунский — неявно ничто. С борщами на ужин, при доме, при муже, при чем здесь любовь, я уже не скажу...
…печален, простужен, но галстук потуже, а вечером в лифт к своему этажу. Посуды не бьются, без яблок на блюдцах, казалось бы — жил бы себе поживал, но что-то незримое пало как Рим и кому ты расскажешь, что жизнь тяжела. Ему бы напиться под снег над столицей, ему бы похвастать, да нечем пока. Она мастерица, но тоже боится сказать уже «баста», чтоб наверняка.
— Прошло уже много, больное не трогай — срослось, затянулось.
— А рана была?
— Исхожено в ногу уже, слава богу… — она улыбнулась. — Такие дела. |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 28, 2009|02:24 pm] |
Надежда Буранова
Вчера мы с Музой
вспоминали АС'а:
о чём двум дамам
говорить за чаем?
Конечно, о поэтах,
ловеласах,
о том, что нынче
как-то мы мельчаем:
дела и мужики,
и даже рыба,
и реки мельче,
и ручьи короче…
Хотя порой
встречается и глыба
по всем параметрам.
И даже – очень!
Такую встретишь –
столбенеешь в шоке.
Вот взять, к примеру,
хоть того же AC'а.
Да это ж – после брюквы
артишоки!
И по словам он –
мастер экстра-класса.
Живёт себе
поэтом в третьем Риме,
не где-нибудь,
а прямо на Ходынке,
не понаслышке зная
об экстриме
и о цене поэзии
на рынке.
И счастлив он
на крутизне Олимпа,
цветут глаза на лбу
от стука сердца,
когда приедет вдруг
в столицу нимфа,
с которою дано
душе согреться.
Сегодня с Музою
опять сидим за чаем:
вино всё бродит, бродит –
не созрело.
Мы день рожденья АС'а
отмечаем.
Хотя, конечно,
без вина – не дело…
Георгиевскому
Кто сказал "ведут дороги в Рим",
если есть одна дорога - к сердцу?
В нем откроешь маленькую дверцу
и услышишь: "Ты неповторим!"
Памяти короткая верста
приведет тебя к родному дому,
в мир, до боли близкий и знакомый,
в юности счастливые места...
Сгинут суматоха, дребедень,
липы околдуют сладким медом,
и, твоим обласканный приходом,
жаром полыхнет июльский день. |
|
|
| Мал |
[Июн. 27, 2009|09:24 am] |
Никита Грецки
Модильяни, его женщины и их глаза
[Амедео-Амедео]
1.
Пространство упиралось в рамки рамы,
Лаокоон ломался в облаках.
Завистники писали эпиграммы.
Художники молились на плакат.
И только что скончался fin-de-siecle, -
аэропланы облетали тополя,
никто не знал ещё
Витторио де Сика,
линкор “Витторио” просился в стапеля..
2.
Ах, Моди-Моди, кучерявый итальянец,
и как же ты сумел заворожить
те кляксы глаз и лики чужестранниц,
на холст уложенных, чтоб головы кружить
под низким куполом застиранного неба,
под хлипким пологом ночей
и стылых утр.
Но вот поди ж ты -
ветреная Геба
сперва твоих чуралася лахудр!
О эти бабы в рамах и без рамок,
плеск тонких рук, и вздорный венчик губ!
И этот взгляд безропотнo-пространный,
вернувшийся к пустому очагу.
Зениц покой - заляпан красотою...
Что пронеслось, пред тем как встретил Азраил,
в твоём мозгу звенящею строкою?
"Где все те женщины, которых я любил?"
Косыми семечками спелого арбуза
их очи чёрные – формата мелюзги,
бессвязные намеки без союза, -
ведь чернь зрачков не высветит ни зги.
Так втягивает и не выпускает
Ни крохи света космос чёрных дыр, -
за то рассыплется сквозь ночь в бульвар Распайль
цветное золото
синеющей орды
светилен газовых, тщедушных и чадящих,
врасплох беря провинциалок в плен,
но шёлком ночи откупив,
щадя гулящих,
ещё не ведающих про ацетилен
и все-про-все грядущие пожары!
и все цвета - столетия в золе!
(где пыль жемчужного созвездия Стожары
затмится звёздами в пыли по всей земле,
и муза самая – крылатая-нагая –
в погоню кинется по-смертно, поутру,
крылами бесполезно помогая,
шепча нелепое: "до смерти не умру",
догнавши на седьмом-девятом небе,
как на последнем, вечном полотне, -
приникнет и затихнет, как в молебен,
чуть губы тронет - и сомкнет плотней.
3.
И все цвета, скрутившись как в воронке,
скользнут с полей в чернеющий зрачок
далёкой женщины
с листочком похоронки,
без слёз глядящей
в камеры щелчок. |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 27, 2009|01:37 am] |
Дмитрий Щедровицкий
Тайная вечеря
«…Но кто испил Глагол,
Кто Дух и Жизнь вкушает,—
Тот пребывает в Нем,
Тот озаряет ум и сердце воскрешает
Целительным Огнем!..»
…Последний замер звук.
Ученики молчали,
И время вспять пошло.
Но римляне вошли — и тернием венчали
Учителя чело…
1997
Как праздновал Рим семиглавый
Минутное знанье о том,
Что в страсти скрывается слава,
На кровь указуя перстом,
Упавших на смерть обрекая
И с ланью равняя раба,
Прощенье приняв, словно кару,
И кровь отирая со лба.
1999
Гармонь
Об утках-селезнях, о стае лебединой,
О лучших днях, веках и городах
Разнежим слог, продолжим на ладино,
Латинский лад раздвинем в дальних льдах.
Гармошка третья — холодно этрускам,
В снега седые Рим перемещен.
О древний розан зорь на небе грустном,
Гори, играй и грей.— Еще, еще!..
1999
…А с августа Рим на исходе
Как выжатый сохнет лимон.
В церковном одном обиходе
Остались - экзарх, игемон…
Простите - иначе: игумен.
Вдоль фресок идет иерей
С кадилом - хитер и бесшумен,
Как тень византийских царей.
Он роскошью риз выражает,
Что словно бы выиграл спор,
И душу мою провожает
Туда - через древний Босфор…
2002 |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 24, 2009|11:59 am] |
Ольга Чюмина
Вокруг нее - ее созданий ряд:
Ряды картин, начатые творенья,
Где с полотна на зрителя глядят
Ее идей живые воплощенья.
От мелких драм из жизни бедняков,
Записанных и схваченных с натуры,
Где все живет: и лица и фигуры
И говорит красноречивей слов,
До чудных сцен евангельских преданий
Иль эпопеи Рима роковой
И Греции: весь цикл ее созданий
Все истиной проникнуто одной.
"Святые жены", "Цезарь", "Навзикая"...
Повсюду - мысль, везде - душа живая.
Николай Чернецкий
Как тридцать лет, по крайней мере
Тому назад, похожей ночью
Бредём по берегу, и берег
Всё тот же – влажный и непрочный.
Не достаёт лишь той печали,
Такой волнующе-бездонной.
Да осторожного вначале
Прикосновения ладоней.
И возвращается обратно
Волны кокетливая складка.
А ночь блистательно-развратна,
Как Рим периода упадка. |
|
|
| Мои поэты |
[Июн. 22, 2009|09:23 am] |
Стихи о неизвестном солдате
1
Этот воздух пусть будет свидетелем -
Дальнобойное сердце его -
И в землянках всеядный и деятельный -
Океан без окна, вещество.
До чего эти звезды изветливы:
Все им нужно глядеть - для чего? -
В осужденье судьи и свидетеля,
В океан без окна вещество.
Помнит дождь, неприветливый сеятель,
Безымянная манна его,
Как лесистые крестики метили
Океан или клин боевой.
Будут люди холодные, хилые
Убивать, голодать, холодать,
И в своей знаменитой могиле
Неизвестный положен солдат.
Научи меня, ласточка хилая,
Разучившаяся летать,
Как мне с этой воздушной могилою
Без руля и крыла совладать,
И за Лермонтова Михаила
Я отдам тебе строгий отчет,
Как сутулого учит могила
И воздушная яма влечет.
2
Шевелящимися виноградинами
Угрожают нам эти миры,
И висят городами украденными,
Золотыми обмолвками, ябедами -
Ядовитого холода ягодами -
Растяжимых созвездий шатры -
Золотые созвездий миры.
3
Сквозь эфир десятичноозначенный
Свет размолотых в луч скоростей
Начинает число опрозраченный.
Светлой болью и молью нулей.
А за полем полей поле новое
Треугольным летит журавлем -
Весть летит светлопыльной дорогою -
И от битвы вчерашней светло.
Весть летит светопыльной дорогою -
Я не Лейпциг, не Ватерлоо,
Я не битва народов. Я - новое, -
От меня будет свету светло.
В глубине черномраморной устрицы
Аустерлица погас огонек -
Средиземная ласточка щурится,
Вязнет чумный Египта песок.
4
Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей -
И своими косыми подошвами
Луч стоит на сетчатке моей.
Миллионы убитых задешево
Притоптали траву в пустоте,
Доброй ночи, всего им хорошего
От лица земляных крепостей.
Неподкупное небо окопное,
Небо крупных оконных смертей,
За тобой - от тебя - целокупное -
Я губами несусь в темноте.
За воронки, за насыпи, осыпи
По которым он медлил и мглил,
Развороченный - пасмурный, оспенный
И приниженный гений могил.
5
Хорошо умирает пехота,
И поет хорошо хор ночной
Над улыбкой приплюснутой швейка,
И над птичьим копьем Дон-Кихота,
И над рыцарской птичьей плюсной.
И дружит с человеком калека:
Им обоим найдется работа.
И стучит по околицам века
Костылей деревянных семейка -
Эй, товарищество - шар земной!
6
Для того ль должен череп развиться
Во весь лоб - от виска до виска, -
Чтоб его дорогие глазницы
Не могли не вливаться в войска.
Развивается череп от жизни
Во весь лоб - от виска до виска, -
Чистотой своих швов он дразнит себя,
Понимающим куполом яснится,
Мыслью пенится, сам себе снится -
Чаша чаше, отчизна - отчизне, -
Звездным рубчиком шитый чепец,
Чепчик счастья - шекспира отец.
7
Ясность ясеневая и зоркость яворовая
Чуть-чуть красная мчится в свой дом,
Словно обмороками затоваривая
Оба неба с их тусклым огнем.
Нам союзно лишь то, что избыточно,
Впереди - не провал, а промер,
И бороться за воздух прожиточный -
Это слава другим не в пример.
И сознанье свое затоваривая
Полуобморочным бытием,
Я ль без выбора пью это варево,
Свою голову ем под огнем?
Для того ль заготовлена тара
Обаянья в пространстве пустом,
Чтобы белые звезды обратно
Чуть-чуть красные мчались в свой дом?
Слышишь, мачеха звездного табора -
Ночь, что будет сейчас и потом?
8
Наливаются кровью аорты,
И звучит по рядам шепотком:
- Я рожден в девяносто четвертом,
Я рожден в девяносто втором...
И,в кулак зажимая истертый
Год рожденья с гурьбой и гуртом,
Я шепчу обескровленным ртом:
- Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном.
Ненадежном году, и столетья
Окружают меня огнем.
В ЭТОЙ РОЩЕ БЕРЕЗОВОЙ
В этой роще березовой,
Вдалеке от страданий и бед,
Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет,
Где прозрачной лавиною
Льются листья с высоких ветвей,—
Спой мне, иволга, песню пустынную,
Песню жизни моей.
Пролетев над поляною
И людей увидав с высоты,
Избрала деревянную
Неприметную дудочку ты,
Чтобы в свежести утренней,
Посетив человечье жилье,
Целомудренно бедной заутреней
Встретить утро мое.
Но ведь в жизни солдаты мы,
И уже на пределах ума
Содрогаются атомы,
Белым вихрем взметая дома.
Как безумные мельницы,
Машут войны крылами вокруг.
Где ж ты, иволга, леса отшельница?
Что ты смолкла, мой друг?
Окруженная взрывами,
Над рекой, где чернеет камыш,
Ты летишь над обрывами,
Над руинами смерти летишь.
Молчаливая странница,
Ты меня провожаешь на бой,
И смертельное облако тянется
Над твоей головой.
За великими реками
Встанет солнце, и в утренней мгле
С опаленными веками
Припаду я, убитый, к земле.
Крикнув бешеным вороном,
Весь дрожа, замолчит пулемет.
И тогда в моем сердце разорванном
Голос твой запоет.
И над рощей березовой,
Над березовой рощей моей,
Где лавиною розовой
Льются листья с высоких ветвей,
Где под каплей божественной
Холодеет кусочек цветка,—
Встанет утро победы торжественной
На века. |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 21, 2009|10:17 pm] |
Булат Окуджава
Роза сентябрьская из Подмосковья
так добросердна и так высока,
будто небесное в ней и мирское,
даже случайное, но на века.
И не какой-то там барышней жаркой,
красное платьице взяв поносить,
вдруг обернется ордынской татаркой:
только про милость ее и просить.
Ну а покуда мы жизнь свою тешим
и притворяемся, будто творим,
всё — в лепестках ее неоскудевших:
страсть, и разлука, и вечность, и Рим.
1996
Римская империя
Римская империя времени упадка
сохраняла видимость твердого порядка:
Цезарь был на месте, соратники рядом,
жизнь была прекрасна, судя по докладам.
А критики скажут, что слово "соратник" - не римская деталь,
что эта ошибка всю песенку смысла лишает...
Может быть, может быть, может и не римская - не жаль,
мне это совсем не мешает, а даже меня возвышает.
Римляне империи времени упадка
ели что придется, напивались гадко,
а с похмелья каждый на рассол был падок -
видимо, не знали, что у них упадок.
А критики скажут, что слово "рассол", мол, не римская деталь,
что эта ошибка всю песенку смысла лишает...
Может быть, может быть, может и не римская - не жаль,
мне это совсем не мешает, а даже меня возвышает.
Юношам империи времени упадка
снились постоянно то скатка, то схватка:
то они - в атаке, то они - в окопе,
то вдруг - на Памире, а то вдруг - в Европе.
А критики скажут, что "скатка", представьте, не римская деталь,
что эта ошибка, представьте, всю песенку смысла лишает...
Может быть, может быть, может и не римская - не жаль,
мне это совсем не мешает, а даже меня возвышает.
Римлянкам империи времени упадка,
только им, красавицам, доставалось сладко -
все пути открыты перед ихним взором:
хочешь - на работу, а хочешь - на форум.
А критики хором: "Ах, "форум", ах, "форум" - вот римская деталь!
Одно лишь словечко - а песенку как украшает!
Может быть, может быть, может и римская - а жаль...
Мне это немного мешает и замысел мой разрушает. |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 21, 2009|12:10 am] |
Юрий Визбор
БЕЗБОЖНИКИ
На проезжей на дороженьке,
Что приводит в старый Рим,
Повстречалися безбожники
Трем спасителям святым.
И у древней у обители,
Над которой херувим,
Говорили те спасители
Тем безбожникам худым:
"Бросьте вы свои идеюшки
Да беритесь за кресты,
Сдайте дядьке, иудеюшки,
Запрещенные листы,
Да идите по дороженьке,
Что приводит в старый Рим.
Ну а в Риме мы, безбожники,
По душам поговорим."
И ответили безбожники:
"Не сдаемся мы живьем,
А мы, свободные художники,
И без Бога проживем.
Мы не громкоговорители,
Не живем мы на заказ.
До свидания, спасители,
Помолитеся за нас."
1965
Александр Дольский
Баллада о вылитом роме
На свете жил солдат один из многих ненормальных.
Он все пословицы был рад понимать буквально.
"Дороги все приводят в Рим". А сколько их - дорог!
И он все шел и шел по ним, но в Рим попасть не мог.
А он все шел, и каждый раз оказывался там,
где вслед смотрели сотни глаз солдатам как врагам.
"Дороги все приводят в Рим". А сколько их - дорог!
И он все шел и шел по ним, но в Рим попасть не мог.
И вот в одном краю с плеча он сбросил автомат,
и грохнул каску оземь, удивляя весь отряд,
и вылил ром на землю из походной фляги он,
и поклонился женщине, чтоб видел легион.
Он взял ее ребенка и помог его нести.
"Сударыня, простите, я здесь только по пути.
И не могли бы Вы смотреть приветливей чуть-чуть?
Хотел без автомата я найти до Рима путь."
Могло все это вылиться в международный фарс,
но только командир полка был ловок, словно барс,
но только командир полка был не настолько глуп.
Он вовремя прицелился, и закопали труп.
И словно звон колоколов плыл канонады гром.
Все были на солдата злы за вылитый им ром.
"Дороги все приводят в Рим". А сколько их - дорог!
А он все шел и шел по ним, но в Рим попасть не смог. |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 20, 2009|09:14 am] |
Михаил Мещеряков
Из Г.Поженяна
Не паситесь в офсайте,
в тени у чужого крыльца.
Старых жён не бросайте,
несите свой крест до конца.
Г.Поженян
Не торчите на сайте
вдалеке от детей и подруг,
но и жён не бросайте –
отобьются, отвыкнут от рук.
Королевы,
не в хай-теках ищите утех.
А проблемы…
так нехай они будут у тех,
кто зависим
от сети виртуальной, почти неземной,
но – зависни
в этой жизни реальной, останься со мной.
Интернетно
научились общаться мальцы, ну и пусть.
Жизнь – конкретна,
интересна в деталях, на запах, на ощупь, на вкус.
Но ментальность
расширяется быстро, так стих твой любой
моментально
может стать достоянием многих, размножен толпой,
как тот вирус.
Не простой, а компьютерный, хамский весьма.
Но папирус
научил египтян и письму как искусству. Искусство письма
исчезает как форма
выражения образа мыслей, идей.
Исчезает на форумах,
а началом-то был Колизей,
что, наверно, из Рима,
из конкретного Рима, из самого из нутра
и реально, и зримо
остаётся его достоянием, как и Собор Петра.
Приезжали
от Бога, изучали, читали, чесали в седой бороде.
Говорят, что от вас остаются детали: скрижали,
несколько строчек в блогах, береста и папирус, несколько букв в Word’е.
Николай Морозов
ЛЮБЛЮ МОСКВУ (биографическое)
Проверить версию монаха Филофея
О коронации Москвы на третий Рим
Взбрела мне в голову великая идея,
И в путь отправился паломник-пилигрим.
Знакомство с нею после странствия в вагонах
Я начал с Курского вокзала и Кремля.
Закончил – ссорой со служителем в погонах,
А дома – крепким назиданием ремня.
Глубокий след во мне оставила столица:
Трамвайный ад толпы и блеск метро,
Различных рас вокруг мелькающие лица,
Не заглянувшие в души моей нутро.
Лишь через тридцать лет сбылись мечты-надежды
И в Белокаменную зачастил ездок.
Блаженствовал в «Москве», в «России», в «Будапеште»,
Вставал с зарёй в «Заре», едва алел «Восток».
Доступны стали мне шедевры Третьяковки,
В Большом театре вкус оттачивал «эстет».
У Горбачёва при одной командировке
Вкушал с юристами Америки фуршет.
Бывал я в Киеве, в Алма-Ате и в Риге,
Бродил по Вильнюсу и прочим городам.
И не предав родимых мест – ржаной ковриги,
По чести кесарево кесарю воздам:
Люблю Москву, как Русь, как милых нив раздолье!
Не третий Рим, она – Святейший Цареград!
Здесь для наук, искусств и мастерства – приволье,
Для множества диаспор – хлебосолье…
Как матери – с ней каждой встрече рад!!!
18 апреля 2005 г.,
г.Курган. |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 19, 2009|01:20 am] |
Михаил Годов
Сонет 268
Паденье нравов – это страшный бич, -
Как твердый шанкр, он душу разъедает!
И сколько пальцем в грудь себя не тычь,
Но вся Россия от него страдает!
От той напасти рухнул древний Рим
И ты шагнула сходу в эту бездну!
И грош цена усилиям твоим,
И все твои потуги – бесполезны,
Пока себе не скажешь – «Возлюби...»,
На пепелище не посадишь тополь
И не взойдут пока ростки любви… -
Ты будешь, Русь, - один сплошной некрополь!
«Ведь свято место не бывает пусто»...
Где нет любви – там ненависти сгусток!
Михаил Гофайзен
Гроза
Чернеет кровь
в краю ристалищ,
в каре построились герои,
татарский гик летит на Галич,
костры ахейские у Трои.
Не отличая ложь от были,
что свойство всяк
и всякой твари,
по-волчьи псы заголосили,
как будто чуя запах гари.
Смешались камни -
лица, даты.
Стенает небо в водостоки,
сквозь искорёженные латы
земной коры сочатся соки.
Восстал фракиец, бросив миру
под ноги жизнь –
не цепи рабства.
И бесы выхватили лиру
умалишённого пространства.
И мир отрёкся от Мессии,
Четвёртый Рим лежит во прахе,
и туча,
туча над Россией
ползёт в коричневой рубахе!
Два рождества, два новых года...
Два рождества, два новых года –
пора гримас календаря.
Погода или непогода –
сказать осмысленно нельзя.
Из буйства слякоти да в стужу,
что в жар, бросает декабри.
Мечта языческая душу
всё меньше греет изнутри.
Коктейлем ели с апельсином
омыты стены и уста.
Свидетельства паденья Рима
и воцарения Христа.
Напиться сумерек до боли,
как травку, раскурить январь
да ждать, застыв у колокольни,
пока не выкрикнет звонарь
тебя по имени и дате,
а там молить его – прости,
на медосмотре скинув платье,
за тех, с кем бражничал в пути.
Бессмертно слово – смертна фраза.
Не знает фраз язык ветвей,
и гибнут фразы раз за разом
за очевидностью своей.
Точь-в-точь они,
гирлянды снега
перегорают на стекле,
и мир у ёлки на ковчеге
плывёт да старится себе. |
|
|
| Нет слов |
[Июн. 18, 2009|07:22 pm] |
Фильм вроде бы про тамплиеров.
Реплика героя: "мы здесь не сможем НИЧО найти". |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 18, 2009|11:33 am] |
Мастер Евгений
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЭФЕС
Бесконечность печали
- до первого знака -
Округляя:
на тёплый очаг
- вдалеке -
Я гляжу,
как голодная смотрит собака
На ржаную краюху
в Господней руке.
Мне - с ознобом моим -
нет - ни лада, ни слада,
Тормозит,
но не греет, -
угрюмый коньяк…
(Беспечальное детство - нагая Эллада,
Виноградные грозди - на жгучих камнях.)
В стылых
гипербореях -
растят поголовье
Обречённых тельцов
из породы "спецназ"
С необрезанным сердцем
и шеей воловьей,
И сиротством -
на дне
опрокинутых глаз.
Недоучка любви,
разрушитель границы,
Ойкумены
шагреневой
зябкий изгой,
Я из Третьего Рима
свалил,
ионийцы.
Я, - с ознобом в костях, -
Возвращаюсь домой.
Здесь
- слепому щенку -
приоткрылась завеса
Над устройством души
и составом земли.
И угрюмый молчун,
Гераклит из Эфеса,
Дал мне место -
в горячей дорожной пыли.
Опечаткой печальной
пятная страницы,
Растерзав Герострата,
прозренья - не тронь!
На развалинах храмов -
- предвечное -
снится:
Всё - пришло из огня.
Всё - уходит в огонь.
Над ушедшим
цикады рыдают ночами,
Как орган,
- мессианскою -
мессой дыша...
Но незыблемы:
Слово,
что было - в начале,
И - в заплаканной плоти -
живая душа...
Беспробудного мира
глухую основу
прорезают
стигматы
пророческих ран...
…В этот край
- поседевшую -
Матерь Христову
На рыбачьей фелюге -
привёз Иоанн.
( Read more... ) |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 18, 2009|08:26 am] |
Ирина Фещенко-Скворцова
Пространство и время
смеются над нашей любовью!
Над нашей земной,
несвободной и неповторимой.
Мы временем слиты,
но розно пространство торим,
а нас окликают
дороги, ведущие в Рим,
и это по ним
мы с тобой уходили из Рима…
Незримо пространство,
а я поняла:
это время ослепло от слёз.
Ему не смешно
нам отсчитывать сжатые сроки.
Опять надо мной
затрещали тревожно сороки,
вещая отлёт...
Тем прекрасней, что осталась в прошлом…
Вадиму Фещенко
Эта боль – капканная, стальная,
Но её и с лапой не отгрызть.
С нею пьют, зверея, проклиная,
А потом выходят из игры.
Сквозь века глумлений и палачеств,
Славу, срам и гибель сыновей, -
Покаянно, безнадёжно плачешь
О погибшей Родине своей.
Так бывает, так, наверно, надо, -
Мы с тобой негромко говорим.
Умирала гордая Эллада.
Уходил несокрушимый Рим.
Так уймись, и счастливы мы будем
Друг для друга, здесь, остаток лет.
Помнишь, что сказал об этом Бунин,
Малоросской прелести поэт?
Тем прекрасней, что осталась в прошлом,
Песней и легендой, вне времён…
Ну, а ты? Ты болью этой проклят,
Приневолен, пойман, заклеймён…
Русская, с тобой ли я? С тобой ли?
Разум мой и холоден, и слеп
Пред лицом твоей фантомной боли
По давно оплаканной земле.
И без этой боли – всё пустое:
Русская душа, родной язык?
Все мои стихи слезы не стоят,
Пьяной, злой, отчаянной слезы. |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 17, 2009|07:52 pm] |
Игорь Щёголев
Еще природы Рим в руинах бледных льдов,
Еще тепло небес в белесой канители...
Архангелы весны еще не прилетели,
Среди небесных глыб не видно их следов.
Шальные миражи еще холодных грез...
Наплывы зимних слез на водосточных трубах,
Но в нишах полусфер, на угловатых кубах
Закаты цвета губ и полыханье роз.
И вот твоих ресниц летящий мягкий взмах,
Короткий блик очей, капризный ливень света,
Прикосновений шок, горячий лак паркета,
Дыхание весны, дошедшее впотьмах...
Ирина Сидоренко
Раскрыты чаши струям чистых светлых вод.
И восьмигранные мерцают пьедесталы.
Массивен облик ваш, о "Римские фонтаны"!
Сказался дух барокко – царственный оплот.
Карельский мрамор! – Свет от северных свобод
Исходит от него, сияя непрестанно.
Евангельский ответ, в знак веры Ватикана,
Сестры родной, – течёт река из года год.
Величие всех форм подстать святому Риму.
Петра собор веками видит вашу стать.
Есть в Нижнем парке для уставших пилигримов
Тот отблеск, что нам сохраняет благодать
Расцвета вечности и храм неотразимый.
Алеет вера Бога – двух сестёр обнять.
"Руинным кашкадом" сам Пётр назначил тебя,
Елико быть символом крепости шведов разбитых
Велел тебе он. Но случайностям время открыто –
Шумела из пастей драконов вода, не губя,
А всё воскрешая – и словно девичьи ланиты,
Хмелел Нижний парк, торжествуя и нежно любя!
Марморовый грот на "Драконовой" садом объят.
А после раскрасили склон в чёрно-белые плиты.
Так с новым названием – "Шахматной" – стала гора.
На ней возвышаются боги далёкого Рима.
Оидиум мглистый на них – ойкумены мираж –
Горит весь в лучах, отмечая так дух нерушимый.
О, гордый Олимп, вновь твоя наступает пора?
Рык грозных драконов – в ответ на вопрос пилигримов. |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 17, 2009|04:36 pm] |
Игорь Царев
Пес
Мой сосед - не фраер, имеет Лексус
и пьет Шабли,
У него в квартире на стенке подлинник
Пикассо.
Но вчера, сучок, своего же пса
кипятком облил,
Потому что тот помочиться вздумал
на колесо.
Я отбил беднягу, сменил ошейник и
верь - не верь,
Пес лежит теперь на моей постели
и лижет бок,
На меня рычит и тоскливым глазом
глядит на дверь,
Потому что я для него никто,
а хозяин - Бог.
Ты прости нас, Господи, мы не ведаем,
что творим.
На душе ненастно, как после собственных
похорон.
Полыхает дымным рекламным заревом
Третий Рим,
И соседа выжигу, как нарочно,
зовут Нерон.
А ведь был Мироном, но имя в паспорте
подскоблил,
И летает в Ниццу, как VIP-персона,
и в Хургаду.
У него есть банк, где старушки держат
свои рубли -
В самый раз мотаться по заграницам
сто раз в году.
Пес уснул, устав дожидаться «бога»,
но мне не рад.
Подлечу страдальца и на охоту
возьму в тайгу.
Мы еще подружимся, мы похожи,
мой бедный брат,
У меня ведь тоже свой Бог, и тоже
саднит в боку.
( Read more... ) |
|
|
| (без темы) |
[Июн. 16, 2009|01:56 am] |
|
Жара. Организм бастует. Перерыв... |
|
|
| Маленькая антология |
[Июн. 15, 2009|12:27 am] |
Игорь Касьяненко
Морщинки сомнения
Я пришёл к ним в одежде злодея,
А они мне на хлебушек дали.
Я сознался во всём, что содеял,
А меня всё равно оправдали.
Я пылинкой летел в круговерти,
За метлой самой лучшей из женщин.
Я уже что-то знаю о смерти,
А о жизни, всё меньше и меньше.
Очень вертится шар под ногами,
Как бы время не вышло из круга.
В Древнем Риме мы были врагами,
Мы не можем уже друг без друга.
Мы давно в эти игры играем,
То зовём, то жалеем, то плачем,
В сотый раз сто рублей наживаем,
И всё платим, и платим, и платим…
Но, бывает, в минуты иные,
Мы с тобой вспоминаем о Боге,
Говорим, что за беды земные,
Нам на небе воздастся в итоге.
Но не так, не сполна, не сторицей,
По-другому, ведь Бог – это больше.
А нам нужно любить и молиться,
И не ведать о замыслах Божьих.
Мы пьём чай и ведём разговоры,
Об истоках земного на небе,
И не видим, что из дому воры,
Уже вынесли вещи и мебель,
Потолок растащили и стены,
Хляби, тверди и звёздные звенья,
Ангел мой, мы одни во Вселенной!
Как тогда, до начала творенья.
И тела наши чище кристалла,
И лишь души взаимно влекомы …
Не такого меня ты искала,
Да и, в сущности, мы не знакомы.
Мы всего лишь морщинки сомненья
На челе утомленного Бога,
И ему ни к чему наше мнение,
У него и без нашего много.
Игорь Лукшт
Феодосия. Частный сектор
В желтой комнате с восточными коврами,
Старым шкафом, полом, вытертым до блеска,
Южный ветер чуть колышет занавеску,
Поводящую лимонными крылами.
Сквозь герань на табурете деревянном,
Под беленой потолочною лепниной
Капли солнца. Пишет женщина картину,
Тонкой кистью рассыпая штрих багряный.
Краски брызгают на звонкую холстину,
И горят костром мозаичные сети,
Словно горные цветы. Прозрачно светел,
Блик течет по синебокому графину.
За окном приморский город: крики чаек,
Южный говор, тополей немолчный ропот,
Лай собак, торговцев выкрики и рокот
Дальний моря, день и ночь, не уставая.
Веет вечностью и негой, веет снами,
Где Венеция, Флоренция, Равенна –
Все так близко, так легко и драгоценно
Проступает сквозь холсты в незримой раме.
Солнца луч. И пишет женщина картину,
Завиток волос на тонкой шее светел,
И стопа стоит на цыпочках, и ветер
Шевелит крыло лимонное гардины. |
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
| |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
ggordeeva